— Ну? Дальше-то, дальше, что было, Вакой? – Парнас хмурился: не любил лишнего шума, он отвлекал от наблюдения за обстановкой снаружи и вызывало головную боль, а Вакой ещё и дёргался, мешая не только слушать происходящее за дверью, но и наблюдать за окном. Иногда мы шутили, что наш Заика – два в одном: и слуховой, и визуальный шум. – Вакой, белку тебе дохлую в зубы! – прикрикнул, не выдержав, он и тут же стал тереть виски – головная боль таки настигла его. — О чём они говорили?
— Д-д-да не услыхал я, далековато был, а подобраться – ну никак, — стихнув и вновь согнувшись в креветку, оправдывался горе-докладчик, струхнув от повышенного тона Парнаса. – Даже не подползешь, за воротами на дороге ни кусточ-ч-чка.
- Эх, белебеня ты, Вакой, леший тебя… — Парнас разочарованно махнул рукой. – Было бы что полезное, а ты только пошлости какие-то запомнил и чешешь нам тут. Хоть посмешил, и на том спасибо! – вымученно улыбнулся он в конце и взъерошил волосы Заике. Старшаку пришлось резко сворачивать порицание корявой похвалой, ибо Вакоя вновь начало корёжить, но на этот раз – от подступивших слёз. Он всегда боялся сделать что-то не так, и сразу ударялся в истерику, не в силах выдержать малейшей критики или раздражения в свою сторону. Что уж поделать, детская травма.
Вакой похлюпал, утирая грязноватой полой рубахи тёкшие вперемешку с соплями слёзы, и улыбнулся. Как дитёнок малый, ей-ей, а ему ведь уже одиннадцать.
— Слушай, Парнас, — встрял я, желая разрядить обстановку, а заодно и отчитаться о сегодняшней вылазке, — нам с Тамахой кой-чего тут перепало за наши усилия.
Старшак воодушевлённо перевёл взгляд на меня, благодарно улыбнулся краешком вечно изгрызенных в кровь губ – мол, наконец-то, хорошие новости.
— Одна пожилая леди дала нам полведра картофеля за то, что мы починили и покрасили её забор, — я подтянул в центр кружка старое пластиковое ведро, треснувшее некогда от удара, что, правда, не помешало нам с Тамахой дотащить в нём сокровище — драгоценные съедобные коренья. От ведра потянуло запахом подвала и сырости, из трещины просыпалась тонким ручейком пыли осыпавшаяся с картошки сухая земля, но все смотрели только на добытое нами, смотрели, как на целое состояние. Тамаха довольно ухмыльнулся рядом со мной, косясь на остальных и потирая вымазанными в краске руками не менее чумазое лицо.
— Ай да молодцы! – глаза нашего вожака заблестели, он облегчённо выдохнул. – На пару дней будет тут, думаю. Соли достанем с кухни да запечём в костре ночью – то-то лакомство будет!
Все одобрительно закивали, предвкушая, как, обжигая дёсны, вопьются зубами в съедобную рыхлую мякоть с хруткими кристалликами соли и ароматом дыма, будут размазывать чёрные пятна от угольной кожуры по рукам и лицу, наслаждаясь сытными горячими клубнями.
Старшак вдруг вскочил. Всё его тело было воплощением сплошного напряжения и вслушивания в нечто, доступное лишь его чутким ушам.
— Парн…
— Тш-ш-ш! – он стремительно приложил палец к губам и сделал знак: по койкам!
Все ринулись врассыпную к своим продавленным матрасам, поспешно набрасывая на себя одеяла: как попало, словно скомкали и разметали их во сне. Парнас, плывя над половицами полупрозрачным призраком, подхватил забытое второпях ведро и двинулся к своей койке, попутно затолкав наше крахмалосодержащее сокровище в ближайшее подкроватное пространство, которое не просматривалось, если только не лечь пузом вплотную к пыльным доскам – проверено на опыте. Тамаха сильным щипком загасил свечу, стоявшую у приоткрытого окна на его тумбочке, — чтобы дым выветривался быстрее, — и комнатушка погрузилась в темноту. Слышалось лишь сонное дыхание, искусно изображаемое нами, тренированное в течение многих лет.
Но, сквозь кажущееся спокойствие и матовую сонливость, мы чувствовали каждой порой кожи – опасность. Она безглазой чёрной дымкой ползла по лестницам, облизывала двери и стены, просачивалась в закрытые комнаты через крохотные щели замочных скважин, сквозь трещины рассохшихся досок. То не та тревога, которая заставляет спасаться бегством – это ужас, от которого тело цепенеет, обливаясь холодным липким потом. Это животный страх: не двигайся, иначе на тебя обрушится сверху нечто голодное, нечто, что поглотит в мгновение, как только поймёт, что ты живой. Ожидание – коррозия нервов, изъедающая их в трухлявое месиво, принялось за свою работу…