В общем, карцер не был курортом, скорее пыточной камерой, в которой принимали участие время, сырость, отсутствие света и свежего воздуха, одиночество и голод. Да, заключённым не полагалось никакой еды – раз в день крохотное оконце внизу двери распахивалось, ослепляя несчастного, отвыкшего от света, и в этом сияющем проёме, словно божественный эликсир, появлялась кружка воды. Везло тем, кто сидел в этой пыточной день-два – я только на такие сроки и попадался пока, — но, если наказание длилось дольше, сидельцу приходилось туго. Спать или сидеть приходилось на грязном холодном полу, после которого приютские койки-развалюшки казались мягче облаков, а грязное бельё – чище и нежнее шёлковистой кожи юной красавицы, которую берегут только для достойнейшего супружника. Приютская бурда превращалась в деликатес, а свет и общение становились ещё большими сокровищами, нежели были до заключения.
Мне ничего не оставалось, как твердить стихи и молитвы, надеясь звуком человеческого голоса отпугнуть постоянных здешних обитателей – крыс. Слишком живо в памяти было предостережение перепуганного Дактиса о них и следы укусов на его коже… Я гадал – сколько продлится арест и успею ли за этот срок отощать или сойти с ума?.. Ответа дать было некому, и молитвы и стихи сыпались из моего рта спасительной мантрой, успокаивающей монотонностью. Как там Горбач? Проклинает или нет меня?.. Каково там ему на холодном полу с его болячками… Перед закрытыми глазами неслись живые картинки: улыбающиеся, угрюмые, что-то жующие, бегущие по лестнице в спальню и разваливающиеся на кроватях звёздочкой… мои друзья…
Кажется, я уснул. И, видимо, проспал немало, ибо, исследовав рукой придверное пространство, едва не опрокинул железную кружку с драгоценной водой. Вцепившись в ёмкость, я жадно сделал три огромных глотка, с усилием остановив себя – без воды придётся совсем туго, нужно поберечь остаток до следующего водопоя. Пересохшую за день глотку обожгло холодом, желудок свело от ледяной тяжести, не несущей питательности. Отдышался. Как же вкусно всё-таки пить воду. Она взбодрила меня, и в ноздри тут же ударило вонью сырости и мочи – нужду справлять заключённым приходилось как попало, никаких удобств для этого, хотя бы ведра, конечно же не было.
Охота отвлечься от своего рассказа, потому что Арнетка нашла себе новое увлечение, хочу поделиться с вами. Это чудное существо сыскало где-то пустую катушку от ниток. И теперь подруга дней моих суровых катает его по берлоге, периодически притаскивая её мне для броска, чтобы потом пригнать катушку обратно. Забавляет старика, животинка, аж на душе теплее – всё же живое существо рядом, привязавшееся ко мне и, возможно, даже полюбившее такого непригляду как я. Поиграю со своей питомицей, дражайшие, а своё повествование продолжу опосля. Некуда мне торопиться.
Запись 13
Запись 13
Уж так много стало моих записей, что пришлось сшивать – как бы не потерялись или не рассыпались. Ковыряйся потом: какой листок за каким следует? Задумался. Как бы получше организовать сохранность и правильный порядок записей...
Потратил полдня на то, чтобы обследовать мусор с верхних этажей. Поиски увенчались успехом: нашёл пару ладных листов картона. Остаток дня ушёл на изготовление обложки для моих каракулей – то ещё, оказывается, занятие, непростое. Чтобы смастерить добротный защитный панцирь, пришлось вычерчивать на картоне хитрую схему скрепления двух листов в гибкую обложку, корешок которой бы не съедал часть страниц при подклеивании прошитой стопки исписанных бумажек. Запорол один лист картона, пока скумекал, как правильно сделать чертёж. Не ошибается тот, кто ничего не делает. Обложек мастерить не довелось мне ранее, не было в том надобности. А теперь, вишь, как дело состряпалось – в писатели заделался. Летописец хаоса.
Со второй попытки всё склеилось как надо. Повертел в руках получившийся домик для записей – чего-то вот не хватает. Нашёл свою коробочку с нитками и прошил края картона – обложка стала выглядеть прочнее и аккуратнее, красивше. И всё равно чего-то недостаёт, засело в голове это и не пущает, орёт набатом – надо что-то ещё сделать, что-то важнецкое! Почесал репу, разглядывая обложку, и тут руки словно бы сами двинулись, потянулись и начертали на обложке – «Книга Деда». Усмехнулся, только усы шевельнулись — хоть я ещё и в силах, да накапавшие леты не скроешь за мышцами. Дед он и есть дед, как ты его ни крути по вентиляциям – моложе он не станет от этого, шевелюра не вернётся, морщины не испарятся.