Довольный своей работой, вклеил первый блок сшитых листов – теперь буду так их скреплять по мере накопления.
Проковырялся весь день, однако ощущение, что потратил время впустую, хоть и прекрасно знаю – это совсем не так. Записи важно защищать, чтобы уберечь от повреждений. Надо бы ещё найти какую-нибудь плёнку – заворачивать в неё книжицу, а то сырость сожрёт и не подавится, али протечка вдарит да зальёт все мои труды, вот тогда они действительно окажутся напрасными.
Итак, новая стопка чистых листов, здравствуй. Приступим.
Я сидел в чёртовом склепе. И начинал потихоньку сходить с ума – так мне казалось. От сырости и смеси отвратительных запахов горло стягивало удушьем. В сумме с голодом всё это вызывало тошноту, непрерывно штурмовавшую мой желудок. Но, к счастью или к сожалению, тот был пуст, иначе к остальным зловониям присоединилось бы новое, не менее отвратительное.
Где-то капало, размеренный стук разбивающихся об пол капель въедался в мозг. Насчитал две тысячи семьсот сорок три с момента пробуждения. Две тысячи семьсот сорок шесть… Сколько я здесь провёл уже?.. Две тысячи семьсот сорок восемь… Интересно, как там Горбач? Может, выпустили его уже… Две тысячи семьсот пятьдесят две… Всё же это я виноват был, а не он, должны были выпустить… Две тысячи семьсот пятьдесят шесть… А как там остальные?.. Две тысячи семьсот пятьдесят девять… Попить бы… Две тысячи семьсот шестьдесят одна…
Пошарил рукой под дверью и вновь едва не опрокинул наполненную кружку – значит, уже почти два дня кукую тут…
Что-то шевельнулось во тьме карцера, раздался неприятный, режущий слух писк. Ну, конечно. Этого ещё не хватало. Крысы. Я принялся распевать какую-то дурацкую детскую песенку, гулявшую среди малышей, чтобы отпугнуть тварей.
Шаг за шагом далеко
Убегу я со всех ног!
Буду весело играть,
Солнцу пятки щекотать!
Не боюсь я никого!
Самый сильный я, дружок!
Испугалася крапива, прячется в траву комар –
Я иду по лугу смело,
Самый главный, атаман!..
Темнота не страшна мне –
Горят свечечки в руке!
Не боюсь я и Горгульи –
С другом мы её погубим!
Краску всю ей изведём,
В тёмном карцере запрём!..
Голос звучал сипло, совсем не так звонко и задорно, как у распевающих эту дразнилку малявок. Видимо, сырость и холод сделали свою работу. Или это страх?..
Крысы притихли. Ушли или притаились? Хотелось верить в первое – голос почти полностью исчез, вместо него из глотки вырывался противный хрип.
Кажется, я вновь уснул, потому что, открыв глаза, не сразу понял, где я, и что происходит.
Что-то впилось в мою правую, повиснув на ней всей тяжестью. Это нечто было тёплым и движущимся, с тянущимся скользким хвостом. Сомнений не оставалось – крыса! Я дёрнул рукой, пытаясь сбросить наглую тварь, но ничего не вышло: её зубы вцепились в плоть с ещё большей силой, от моего рывка рана только увеличилась. По руке текла тёплая липкая кровь. «Это моя кровь», — мелькнула мутная мысль и по телу пробежала дрожь омерзения. Кому приятно осознавать, что на нём – кровь, без разницы, чья? Тем хуже понимать: кровь принадлежит тебе. Это твоё тело сейчас капля за каплей истекает жизнью. Чёрт…
Ещё несколько пасюков вцепились в мои ноги, нанося укус за укусом без остановки. С неудавшимся криком – не успев покинуть глотку, он скомкался ещё у связок, не имея сил от них оттолкнуться, — я вскочил, на ходу отдирая шерстистую скотину от руки. С ног её группа поддержки нехотя свалилась сама, грохнув шевелящейся живой массой об пол. Продолжая издавать вместо крика невнятные хрипы, я сжал снятую крысу в руке, которую не успели покусать.
Тварь визжала и выдиралась, извиваясь всем телом похлеще змеи, пыталась вновь вцепиться в руку. Но мои пальцы находились вне досягаемости для её зубов, отчего крысина бесилась ещё сильнее, прилагая все усилия, чтобы освободиться от плена. Кровь на руке начинала застывать, неприятно стягивая и холодя кожу. Я в ужасе замер, не зная, что предпринять дальше, крыса верещала и вырывалась — ещё немного, и ей это удастся, ещё немного, и она…