- Я понаблюдаю за твоей ногой до вечера, и, если улучшений не наметится… сам понимаешь, - закрыв глаза, он покачал головой. – а вот твой правый… как заживёт – подарю тебе протез, всё же моя вина, что не спас его тебе.
- Спасибо, доктор. Только вина — совсем не ваша… - упавшим голосом пробормотал я. – А кто меня привёз сюда?
- Ваш воспитатель, Кайвай, кажется. Сказал, ты забрался в подвал втихую, а дверь захлопнулась сквозняком, не смог выбраться сам. Найти тебя долго не могли, и подумать не могли, что ты туда полез. Оно и видно по тебе было, что не один день прошёл: искусанный, истощённый до ужаса, в могиле скелеты симпатичнее, не в обиду тебе сказано пусть. Ещё малость, и не успели бы спасти тебя.
- Повезло-то мне как, - прошипел я, кажется, слишком злобно, потому что бедный старик покосился на меня, вздрогнув. – Меня заперли там специально, в наказание, - пояснил я, стараясь смягчить интонации, но это удавалось очень плохо. - Без еды, света и вообще чего бы то ни было, только раз в сутки воду под дверь подпихивали. И ещё одного парня из-за моей оплошности заперли, Хохрика… Его не привозили со мной?! – взревел я диким зверем и рванулся всем телом в сторону доктора, вспомнив о товарище. – Что с ним?! – волнение стало жарким комом в горле, не позволяя продохнуть.
- Нет, к нам поступил только ты, - задумчиво протянул доктор, глядя в сторону, - прятал испуг от моего рёва. Стало стыдно. Человек помогает, успокаивает, лечит меня, а я его пугаю. – Вас специально туда поместили, говоришь? – в вопросе слышалось лёгкое недоверие.
- Именно. Там много чего так происходит – якобы случайно, но это не так, - злость с шипением и тайнами ДДР вырывалась сквозь стиснутые зубы. Хотелось что-нибудь разбить. Предпочтительно кому-то. Желательно – Гоблину или Горгулье.
- Тише, тише, успокойся. Я попробую помочь вам, поговорю с госпожой Робер, может, она что-то предпримет от таких самовольств ваших воспитателей. По-хорошему, таких самодуров нужно гнать поганой палкой и нанимать нормальных специалистов. – Кай Токута, погрузившись в размышления, присел на край постели, не взглянув куда приземляется, но при этом не то, что не задел мою больную ногу, даже не всколыхнул постели, словно сел не мужчина пожилого возраста, а синичка.
- Она обо всём прекрасно знает, доктор, и сама вытворяет всякие гадости, по большей части, с деньгами. Это кажется со стороны только, что она заботится о нас, обожает своих «деток», - я спародировал слащаво-презрительный тон Робрихи, каким она обычно произносила это слово, однако вышло недостаточно схоже, - а на деле… - махнул рукой и закрыл глаза. – Вы ничего не измените, только её взбесите, а она потом на нас отыгрываться будет. На мне, главным образом. Лучше не трогать… чтобы не воняло…
- Но нельзя же это так оставлять! – воскликнул врач и, судя по звуку шагов, встал и принялся ходить туда-сюда от двери до окна. – Нет, я всё же поговорю с ней, и, если это правда, что обязательно выясню, если она ничего не предпринимает для вашего благополучия, то я… я натравлю на неё проверку! – кажется, он стукнул кулаком по подоконнику. – Это ж надо так пыль в глаза всем кругом пускать!
- Вы ничего этим не добьётесь, доктор, - устало выдохнул я, не открывая глаз. – Проверки у нас частенько околачиваются, да к ним она всегда готова – кто-то умасленный сверху предупреждает её. Слушайте, Робриха, - я не скрывал своего отношения к этой дамочке, потому даже не стал называть её вежливо, - Робриха только взбесится. И, потом, это сыграет не только против меня, но и против остальных сирот тоже. Я не хочу никого… подставлять… «В очередной раз», - напомнила ехидно совесть случай с Хохриком. – Не нужно ничего предпринимать, уважаемый Кай Токута. – Договорив, я посмотрел на него, хоть это и было ужасно сложно и больно.
Доктор стоял неподвижно, оперевшись руками на подоконник. Отстранённый его взгляд блуждал где-то очень далеко. Токута явно витал в самых далёких и необозримых местах, настолько далёких и непостижимых, что взгляд опустел и выцвел. Да уж, от неприятного разговора всегда хочется скрыться, сбежать, а лучше всего – моментально исчезнуть, чтобы собеседник даже не помнил о вашем существовании. Наконец он развернулся, скрестив на груди руки. Избегая моего взгляда и игнорируя предшествующую тираду, он снова начал говорить об отсутсвующем глазе дежурным тоном, хотя ему он тяжело давался и совершенно не шёл к его мягкой внешности и сочувственному взгляду, никак не скрываемому ресницами и пушистыми бровями.