Здесь нет часов, будь они неладны. Хотя… пёс с ними – когда смотришь на них, время будто назло тянется более мучительно и долго, словно вообще остановилось. Тоже мне, девица красная, что смущается, коль взор на неё любопытный бросишь, и сразу прекращает любое дело, которым была занята.
Пробовал поспать – никак. Видимо, отоспался уже, пока был без сознания, если это можно считать вообще сном. Может, позвать сестричку? Всё ж в разговоре быстрее время пройдёт, а боль будет не так сильно заметна, отвлекусь от неё хоть ненадолго... Уже было потянулся к заветному колокольчику, но в последний момент отдёрнул руку – что ж я за эгоист-то такой? Ей и без того тяжко, ухаживает за больными и подбадривает их, переживает за каждого – нелегко выносить чужую боль, когда, уже сделав всё возможное, ничем не можешь больше помочь, так ещё и капризничают многие. Нет, не хочу беспокоить это хрупкое, нежное, подобное мотыльку создание. Я же не капризное малое дитя, требующее внимания. Справлюсь как-то сам с собой. И вообще – что за вожак я буду, коль не могу подождать спокойно пару часов, не впав в истерику от того, что мне скучно, страшно и одиноко? Нельзя быть таким рохлей и нытиком.
Сколько прошло времени – то мне неведомо по понятным причинам. Всё же мне удалось развлечь себя – тем же, чем и в проклятом склепе. Я зарылся в воспоминания о друзьях, оставшихся одних в распроклятом доме Робер. Как они? В порядке ли Горбач? Не упал ли кто на кулаки Гоблина? А ели ли они что-то за всё это время? Тревога за подопечных росла всё сильнее – ведь они остались без вожака. Сам же говорил – только вместе мы всё осилим, а по итогу мало того, что Хохрика под монастырь подвёл, так ещё и калекой стал. Хорош из такого меня защитничек и лидер! Ещё и с ногой теперь могу расстаться из-за идиотского наказания. Ублюдок Кайвай!.. Кулаки сами сжались, но руки тут же пронзило словно ножом, и пришлось их расслабить. Злись, не злись, а сделанного не вернуть. Лучше поскорее вылечиться и вернуться к ребятам.
Дверные петли тихо скрипнули, я, не открывая теперь единственного глаза, поприветствовал:
- Здравствуйте, доктор Токута.
- Здорово, голубчик! – бодро ответил старичок, подходя к постели с какой-то папкой – наверное, результаты анализов или, может, карточки пациентов, или ещё что-то из медицинской документации. – Как самочувствие? Сделала Ароха перевязку?
- Сделала, даже не больно было. Она у вас замечательная. Не девушка – золото, - я улыбнулся, почувствовал в груди прилив тёплой нежности от воспоминания о девушке.
- И красавица, верно? – доктор хитро подмигнул, после чего добродушно рассмеялся. – Дело молодое, понимаю, а внучка моя действительно прекрасна – и умом, и красотой отличилась, вся в мать. И такая же добрая, как та, - голос старика внезапно дрогнул проскользнувшими нотками застарелой, выдержанной годами, печали. – Марама умерла в родах, - пояснил он в ответ на мой удивлённый взгляд. - Из них двоих выжить должна была лишь одна. Вот дочка и выбрала, чтоб её малышку спасали…
- Мне очень жаль, доктор, - я никогда не умел выражать сочувствие в таких ситуациях: слова тут помочь никак не могут. Да, ещё и это откровение Кая Токуты оказалось слишком внезапным, слова едва собирались в связную конструкцию даже в мыслях, не то, что на языке.
- Всё в порядке, спасибо, дружочек. Уж давно это было, а внучка мой лучик света, не жалуюсь – я счастлив ею. Уж извини старика, расчувствовался что-то, видать, усталость лет своё берёт, - он ухмыльнулся и подмигнул мне. – Так, как наше самочувствие, партизан? Расскажешь? – Он принялся снимать бинты с ноги, продолжая говорить со мной – отвлекал от боли и главного вопроса, мучившего меня всё это время.
- Болит всё, - честно признался я, не собираясь увиливать, - особенно нога и глаз беспокоят. Что будет с ногой, уважаемый Кай Токута? – наконец спросил я о наболевшем, видя, что доктор рассматривает ногу, которую лежащему мне было не видать.
- Что ж милок… Уж извини, не буду лгать тебе, нет смысла. Придётся отнимать… - доктор виновато сник, выпалив последние фразы на одном дыхании. Он будто ещё сильнее состарился, как только вынес вердикт. Ему было стыдно, что он не мог спасти хотя бы мою ногу, раз уж не вышло с глазом.