Прекрасно понимая, что втягивать её в эту историю опасно, я лихорадочно подбирал в голове такой ответ, который бы устроил её, при этом не подставляя, не втягивая в грязные интриги приютского руководства. Уверен, Робриха может и её спокойно…
- Так что? – настаивала Ароха.
- Понимаешь… - промычал я, отводя глаза. «Что же делать? Что ей сказать?» - Понимаешь, я пожаловался доктору на приют, что нас наказывают, плохо кормят, - старательно высветлял я краски на ходу, - а он решил поговорить об этом с Робрих… грх…кхм… госпожой Робер. Я и подумал, что они могли поругаться на этой почве, а доктора из-за этого… доктору из-за этого плохо стало. И всё это из-за моего нытья… - умело прикинуться печальным дурачком – полезный навык, нужно больше тренироваться.
Ароха улыбнулась совсем слабо, но строгое, почти злое выражение на её лице всё же начало таять, как сливочное масло на солнышке, пока снова не стало привычно мягким и дружелюбным, однако печаль никуда не ушла, притаившись в тени ресниц.
- Тебе не стоит себя ни в чём винить, - мягко сказала она, успокаивая меня и ушла, как всегда, оставив дверь в палату приоткрытой.
Остывшая еда мусолила глаза, укоряюще блестела вилка, застывала плёнка на поверхности овсянки с маслом, но кусок в горло не лез. Уверенность в том, что Робриха чем-то отравила доктора, посягнувшего на скрытое под её маской благородности, лишь крепла, и слова Арохи, ласковые и добрые, не смогли это исправить. Из-за моей слабости и минутной вспышки гнева снова пострадал человек. Точнее, погиб. Отчего страдает юная девушка, ничем не заслужившая этих мучений. «Aes triplex. Aequam memento rebus in ardiuis servare mentem» - это не про меня, увы, доктор Токута. Я снова всех подвёл.
[1] Пока у больного есть дыхание, есть и надежда. (лат.)
[2] «Тройная медь»: метафора твёрдости духа, неустрашимости и телесной крепости. (лат.)
[3] Помни: старайся сохранять присутствие духа в затруднительных обстоятельствах. (лат.)
Запись 20
Запись 20
На смену доктору Токуте пришёл другой, временный. Даже его имя осталось для меня тёмной тайной, а потому я прозвал его Боровом: напыщенный и чересчур высокомерный, он ни разу не заговорил со мной и до самой выписки не удостоил чести назвать своё имя. Не просто пухлый или толстый – жирный его живот вёл напряжённую борьбу с пуговицами халата, а вздёрнутый нос и свисающие, заплывшие жиром щёки ещё больше придавали ему сходства с свиньёй перед забоем. От него дурно пахло смесью пота, йода и пропавшего молока, отчего во время осмотра едва удавалось сдерживать тошноту. Маленькие глазки практически не были видны из-за огромных дутых щёк и едва находящих себе место, как птичка на ветке, тонюсеньких круглых очочков, совершенно не подходящих облику это жирного кабана.
Швы с культи были сняты спустя почти четыре недели с момента моего пробуждения в больнице. Ароха и Момона показали мне упражнения, чтобы восстанавливать ослабшие за месяц мышцы. Златовласка во время занятий никогда не оставляла меня одного, в отличие от своей сменщицы. Она контролировала правильность выполнения упражнений на каждом шагу, а потом в течение дня не раз забегала проведать и требовала, чтобы я как можно меньше сидел:
- Делай что угодно: лежи, стой, ходи с рамкой, упражнения для суставов или мышц – только не сиди, иначе тазобедренные и коленные суставы плохо разгибаться будут. Тебе же это ни к чему, верно?
Она улыбалась, даже смеялась моим неловкостям и выходкам, которые я специально изобретал, чтобы повеселить её, но прозрачная вуаль печали продолжала бросать тень на её светлое чело.
Доктора кремировали и захоронили в специальной урне с саженцем его любимого дерева – японского клёна. Озорной вихрастый росток стремительно развивался, протягивая молодые разлапистые листочки на крепких гибких ветвях к высокому чистому небу, слабо покачиваясь на ветру.
- Ароха, а почему именно японский клён? – спросил я златовласку, пыхтя под её неусыпным надзором над очередными физиотерапевтическими упражнениями, когда она рассказала о похоронных мероприятиях и растущем подле её дома деревце.
- Считается, что это дерево – символ мудрости, вечности и благоразумия. Дедушка очень любил это дерево, а ещё постоянно говорил, что после смерти хотел бы продолжать жить и нести в мир что-то хорошее. Надеюсь, он доволен моим самовольным решением. Японский клён – отлично его олицетворяет, получилось такое небольшое перевоплощение после смерти. Жизнь после смерти. Можно сказать, что это перерождение. И так он рядом со мной, я смогу даже обнять его…