Уже на полпути к ДДР в голове эхом раздались слова сестры: «Открой, когда соскучишься». Дрожащие пальцы долго справлялись с бантом бечёвки, но всё же развязали его.
- Вам в приют госпожи Робер, верно? – внезапно уточнил водитель, вырвав меня из задумчивого разглядывания конверта.
- А?.. да, в ДДР, всё верно, - рассеянно ответил я, не поднимая головы.
Тем временем руки сделали своё дело, и на ладонь мне легла карточка, холодя глянцевой стороной кожу и слегка к ней прилипая. Я перевернул найденное, и… с фотографии на меня смотрели Ароха и Кай Токута, счастливые и чему-то искренне улыбающиеся, едва сдерживающие весёлый смех. Доктор стоял, положив одну руку в карман, а второй приобнял внучку за плечи и крепко прижал к себе. Та прильнула к нему ластящимся котёнком, обнимая его за талию обеими руками. Я улыбнулся им в ответ, как если бы они стояли передо мной прямо сейчас, и спрятал фотографию в нагрудный карман куртки, положив её перед этим обратно в конверт и завязав бечёвкой, пусть и не так аккуратно, как сделала это для меня Ароха.
Так и завершился больничный эпизод моей жизни, друзья. А теперь я с Арнеткой и Медвежонком устрою проверку труб, а заодно вновь взгляну на дорогую сердцу фотографию, до сих пор хранимую в нагрудном кармане, как и несколько других. До новой встречи, друзья, до следующей записи…
Запись 21
Запись 21
Медвежонок во время завтрака вдруг задумался, встал и, взяв один из моих чистых листов, написал на нём что-то, хмуря брови. Я выжидательно молчал, зная, что сейчас будет диалог – так мы и болтали с моим подопечным – в устно-письменной форме. Наконец, он перевернул лист, на которым аккуратными печатными буквами был выведен вопрос: «Как тебя зовут?»
Полагаю, это интересно и вам, читающим мою историю. Но – увы! – вынужден разочаровать и Мишу, и вас.
- Понимаешь, Медвежонок, - начал я, - когда-то давно у меня действительно было имя, как и у всех людей. Всё как полагается. Но теперь… Считай, что нет. Прошлое навсегда осталось позади, никого из тех, кто звал меня по тому имени, уже давно нет в живых. Я… оставил всё позади, отрёкся от того имени и не хочу вновь его слышать по отношению к себе. Оно принадлежало совсем другому человеку. Человеку, не сумевшему спасти своих близких.
Миха понимающе кивнул, но взгляд его стал более задумчивым, чем до того. Он выжидающе уставился на меня.
- Что? Хочешь знать, как сейчас меня звать? – вновь утвердительный кивок. – До твоего появления некому было ко мне обращаться, не было и необходимости в имени, я даже не думал над этим. Зови просто Дед, чего уж там. Договорились? – он пожал протянутую мной руку, соглашаясь на это предложение.
А на что мне имя? Вряд ли здесь появится кто-то ещё, да и мальчугану особо нет надобности меня звать – к сожалению, устная речь ему недоступна. Когда же он хочет обратить на себя моё внимание, то просто пару раз касается моего плеча или дёргает за рукав – эй, я тут! Вот и опять он трогает мою руку, вырывая из размышлений. На листочке появился новый вопрос: «Чем сегодня займёмся?»
- Знаешь, дел особо нет, единственное – обязательно нужно на обход сходить, трубы – хитрые заразы. А берлога нам ещё нужна, она надёжная. Да? – я легонько потрепал его за щёку, и пацан улыбнулся и кивнул, потом вновь что-то настрочил: «А что ты постоянно пишешь, Деда?»
В груди потеплело от его обращения ко мне. «Деда». Так уютно и по-доброму это звучит. Сразу ощущение, что сидишь перед камином в кресле-качалке, в пледе, на коленях – любопытный малыш, который хочет послушать истории из твоей жизни. Для него – бесконечно длинной, долгой. А для тебя – сжатой в одно мгновение, будто и нет груза в десятки лет на горбине. Будто ничего не происходило, тебе всё ещё пятнадцать, и всё ещё впереди…
- Видишь ли, Медвежатка, я знаю, из-за чего случилась вся эта катавасия, точнее даже, из-за кого. И, раз мне не удалось уберечь от этого кошмара никого из моих друзей, хочу хотя бы объяснить потомкам – уверен, что помимо… ладно, неважно. Уверен, что многим удалось спастись. И мне хочется, чтобы они понимали причину случившегося, чтобы подобное больше никогда не повторялось. Хотя… судя по истории человеческой цивилизации, мы не очень-то хорошо умеем не допускать прежних ошибок. Скорее, повторяем их вновь и вновь, только с худшими последствиями. Ну, а ещё мне хочется поведать и собственную историю, ведь она тесно переплетена с теми событиями, о которых я рассказываю. И, наверное, это что-то наподобие исповеди для меня, дружок: когда вскрываешь гнойный нарыв – становится легче. Уходит грязь и гной, а за ней и боль. Понимаешь, Миша?