- Что? А, это… это у горгульи как-то выпало из сумочки, я и подрезал. Не думаю, что она заметила, - объяснил он, разглядывая что-то на столике не поднимая глаз. Звучало довольно убедительно, но заминку в самом начале фразы про себя отметил.
- А как же наши утренние мероприятия? – продолжал я аккуратно прощупывать почву. – Кто угодно легко может заметить у тебя эту вещицу – слишком уж приметная, тогда мало не покажется, за воровство притянут, точно в карцер полетишь. – Мне было интересно, как он будет выпутываться. Начнёт отпираться – очень подозрительно. Будет оправдываться и объясняться – что как раз не в стиле Горбача – ещё страннее. Послать и ничего не разжёвывать ему куда проще: думайте сами, кто, что и как хочет. Так что я выжидал.
Пожав плечами, Хохрик продолжал копаться в складках дивана.
- Ну пока же не заметили. – Смутные подозрения продолжали терзать меня, но я решил, что в очередной раз раздул из мухи слона – кто б не взял предмет, бесхозно валяющийся на полу? Ещё и на который хозяину плевать: есть – хорошо, нет – купит другой.
Тем временем Тамаха зависал у туалетного столика, брезгливо пересматривая баночки, флакончики и коробочки, сначала вчитываясь в названия, а потом осторожно нюхая.
- Бесполезно. Тут половина этих зелий пахнет какими-то фруктами и цветами, а другая – или ничем, или воняет разложившимся трупом, - утрируя, сдался он, отставив очередной флакон какой-то мутной желтовато-белой жидкости. Гримаса отвращения обозначила: пахло явно не цветами.
- У меня тоже пусто, - признался я, ища взглядом хоть что-то странное, выбивающееся из прочего хлама. – А у тебя что?
- Ничего, - почесал затылок Горбач. – Вообще ничего.
- Мы что-то точно упускаем, не видим попросту, - отчаянно искал я решение. – Или видим, но нам это кажется слишком обычным…
- Может, - равнодушно пожал плечами Хохрик и, зевая, заметил: - Впрочем, без меня вы бы ничего не нашли. Только если бы на бутыльке была бы этикетка с крупной подписью «яд».
- Не язви, - прервал его я. – Если ты разбираешься в яде, то и смотри внимательнее. Это ты должен вообще найти что-то подозрительное – подобное тянет к подобному, так, кажется, говорят?
Тамаха закатился в хохоте, но тут же, спохватившись, что мы хозяйничаем тут без приглашения, захлопнул рот ладонью. Однако обильно катящиеся по его щекам слёзы выдавали его с потрохами – шутка оказалась хороша. Насупленные брови и сощуренные глаза Горбача без единого слова грозили лютой расправой: «Ну, держись, впереди тренировка!» Вслух же он пробормотал что-то вроде: «Да, капитан», не без очередной едкой нотки, разумеется.
Поиски продолжались, но пока всё так же бесплодно, как и ранее. Удушливая атмосфера этого места угнетала и усиливалась ещё и обиженными вздохами Хохрика. Если поначалу мы ещё о чём-то переговаривались и даже смеялись некоторым находкам, то теперь стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь шорохом движений, дыханием, редким звяком стекла да шуршанием какой-то перекладываемой вещи. Едва сдерживая непроходящую тошноту, я раздвинул тяжёлые шторы, расчихавшись от взметнувшегося облака застарелой пыли. Когда чих прошёл, и слёзная пелена спала, предо мной оказался захламлённый подоконник. На всех вещах отдыхал слой пыли толщиной в палец, а то и два, причём именно толстых и мясистых, как сардельки, совсем не похожих на наши тонюсенькие ветки. Такие разве что снеговикам зимой втыкать, и то, не очень ладно выйдет.
Ещё разочек чихнув, я потянулся было к ручке, желая открыть окно, впустить хоть малость свежего воздуха на минутку, как взгляд мой упёрся в предмет, единственный из всех не погребённый под пушистым серым пледом - местами он напоминал плесень. В углу величественно восседал средних размеров керамический чайник. Средь всего тусклого хаоса подоконника он сиял отполированными боками, как барин в дорогих одеждах против окружения грязных холопов в рванье. Посудиной явно не так давно пользовались, а помимо этого – поддерживают в полной боевой готовности.
Чайник оказался по-настоящему красивым, что совершенно не походило на всё прочее, что мы видели: каждая из тех вещей вопила и пищала об отсутствии вкуса своей владелицы, однако эта вещь была действительно хороша. Аккуратный и в меру пузатый сосуд покрывала пыльно-голубого цвета глазурь с аккуратным мрачноватым рисунком – переплетающиеся меж собой ветви дерева, наполовину засохшего, наполовину живого, нежно-розовые лепестки, летящие с цветущей половины дерева, и резвящиеся под деревом ребёнок и… скелет.