Орхидея нерешительно кивнула.
— Отлично. — Шелк улыбнулся. — Что касается второй части экзорцизма, мы пойдем торжественной процессией и три раза обогнем здание; все это время я буду читать вслух абзацы из Хресмологических Писаний. Было бы лучше всего, если бы ты пошла рядом со мной, а четверо мужчин заняли такие положения, с которых они могли бы поддерживать порядок.
Он заговорил громче, чтобы его услышали все женщины:
— Нет необходимости идти в ногу, как труперы. Но вы должны идти вереницей и слушать то, что я буду читать.
Он снял очки, вытер их рукавом и опять надел. Одна из юных женщин нервно хихикнула.
Засмеялась бы Гиацинт, если бы она увидела его в этих маленьких и почему-то всегда запачканных линзах? Конечно — она смеялась и над менее смешными вещами, когда они были вместе. В первый раз ему пришло в голову, что она могла смеяться так потому, что была счастлива. Тогда и он чувствовал себя счастливым, без всякой причины.
Прочистив горло, он попытался восстановить в памяти те чувства. Нет, не счастливым — он чувствовал радость.
Радость. Шелк попытался представить себе, как его мать предлагает Гиацинт бледный зеленоватый лаймад, который они пили каждый год в самую жару, и не сумел.
— «Первый раз бес совершает насилие над собой, когда становится нарывом и, так сказать, раком витка, насколько это возможно; для того, чтобы разъяриться на все, что есть в витке, ему должно отделить себя от этого витка и от своей в конечном счете полубожественной природы, в некоторой части которой содержатся различные природы всех остальных вещей. Во второй раз бес совершает насилие над собой, когда отвращает душу от любого хорошего человека и движется к нему с намерением причинить ему зло».
Шелк рискнул оглянуться. Руки Орхидеи были сложены для молитвы; более молодые женщины следовали за ними в пристойном порядке, некоторые из них даже вытягивали шеи, пытаясь расслышать его слова. Он стал читать громче:
— «В третий раз бес совершает насилие над собой, когда поддается искушению причинять боль. В четвертый, когда играет роль, действуя или глаголя лицемерно или лживо. В пятый, когда действует или движется совершенно бесцельно…»
Они заканчивали половину третьего и последнего обхода, когда окно над их головами разлетелось на куски, осыпав Журавля, шедшего почти в конце колонны, стеклянным дождем.
— Бесовка уже изгнана, — уверил Шелк женщин вокруг себя. — Только не начинайте кричать.
Орхидея остановилась и уставилась на разбитое окно:
— Это одна из моих комнат!
Из окна раздался энергичный и твердый женский голос, похожий на гром:
— Пошлите вашего авгура ко мне!
Глава двенадцатая
Ужин с Гагаркой
Самое красивое лицо, которое Шелк когда-либо видел. Оно парило за стеклом в селлариуме Орхидеи, над намеком на шею и плечи; его улыбка была одновременно и невинной, и приглашающей, и чувственной; все три сливались в новое качество, неведомое и непостижимое, желанное и ужасающее.
— Я наблюдала тебя… Нет, наблюдала за тобой. Шелк? Шелк! Что за милое имя! Я всегда, всегда любила шелк, Шелк. Иди сюда и садись. Я вижу, ты хромаешь. Подвинь стул к стеклу. Ты исправил наше разбитое Окно, совсем немного, но, все равно, теперь оно часть этого дома, ты бы так сказал, Шелк.
Он встал на колено и опустил голову.
— Пожалуйста, садись. Я хочу видеть твое лицо. Разве ты не почитаешь меня? Ты должен делать то, что я прошу.
— Да, о Великая Богиня, — сказал он и встал. Не Ехидна, точно; эта богиня слишком прекрасна и кажется слишком доброй. У Сциллы восемь, десять или двенадцать рук, но руки этой не видны. Сфингс — сегодня сфингсдень…
— Садись. Рядом с тобою маленький стул, Шелк. Я его вижу. Ты поступил очень мило, исправив наш терминал.
Он никогда не видел такой цвет глаз — настолько глубоко-синий, что казался почти черным, хотя не был ни черным, ни даже темным, — и настолько тяжелые веки, что она казалась слепой.
— Я бы показалась тебе тогда, если бы могла. Я могла видеть и слышать тебя, но это — нет. Я думаю, что не хватает мощности для сигнала. Окно все еще не горит. Такое разочарование. Может быть, ты сможешь сделать больше?