Он попробовал третью раму, и она слегка поддалась в ответ на его осторожное усилие. Он толкнул ее обратно, вытер вспотевшие руки об одежду и потянул сильнее. На этот раз рама открылась чуть больше; ее только захлопнули, но не закрыли. Быстрый рывок топориком заставил ее открыться до конца, только еле слышно запротестовали плохо смазанные петли. Опершись одной рукой о подоконник, он скользнул головой вперед в темную комнату.
Этот твердый деревянный пол никогда не знал ковра. Шелк, неподвижно стоя на коленях, исследовал его кончиками пальцев по все расширяющимся дугам, настороженно ожидая любого звука из комнаты. Пальцы коснулись чего-то круглого, твердого и сухого, размером с яйцо голубя. Он подобрал его и слегка сжал — оно поддалось. Он поднес его к ноздрям и понюхал.
Экскременты, как он и подозревал.
Шелк бросил их и вытер пальцы о пол. В этой комнате держали какое-то животное, которое могло быть здесь и сейчас, такое же испуганное, как и он, — если оно уже не подкрадывается к нему. Но, конечно, не одна из этих рогатых кошек; они, скорее всего, свободно бродят всю ночь вокруг особняка. Значит, что-то гораздо хуже. Что-то еще более опасное.
Или никого. Если в комнате и есть животное, оно уж слишком тихое. Даже змея уже бы зашипела, ну конечно.
Шелк встал на ноги, так тихо, как мог, и медленно двинулся вдоль стены; правая рука сжимает топорик, пальцы левой ощупывают то, что могло быть расколотыми панелями.
Угол, пустой, как, похоже, и вся комната. Он сделал один шаг, потом другой. Если и были картины или даже мебель, он их пропустил.
Еще один шаг; поставить правую ногу к левой. Остановившись, чтобы прислушаться, он смог услышать только свое свистящее дыхание и слабое позвякивание далекого оркестра.
Рот пересох, колени под ним были готовы подломиться; дважды он останавливался, прижимая трясущиеся руки к стене. Он напомнил себе, что уже вошел в виллу Крови и это оказалось совсем не так трудно, как он боялся. Но следующая задача была намного тяжелее: он должен найти Кровь, не обнаруживая себя, и поговорить с ним в таком месте, где им никто не помешает. Хотя сейчас ему пришлось признаться, что это может оказаться невозможным.
Второй угол.
Эта вертикальная рама — безусловно дверной проем; бледный прямоугольник окна, которое он открыл, находился на противоположной стене комнаты. Его рука поискала и нашла вертикальную защелку. Он опустил ее; она двигалась свободно, с легким треском; но дверь не открылась.
— Ты был плохим?
Он взмахнул топориком, готовый со страшной силой ударить им того, кто выйдет из темноты, — и убить, сказал он себе мгновением позже, какого-то невинного человека, чью спальню он взломал.
— Ты был? — В вопросе было что-то призрачное; он не мог сказать, был ли говорящий на расстоянии вытянутой руки или говорил через открытое окно.
— Да. — Его собственным ушам этот единственный слог показался писклявым и испуганным, почти робким. Он заставил себя замолчать и прочистил горло: — Боюсь, я был плохим много раз. Я сожалею о каждом из них.
— Ты мальчик. Я могу сказать.
Шелк мрачно кивнул:
— Я действительно был мальчиком, совсем недавно. Без сомнения, майтера Р… Без сомнения, некоторые из моих друзей сказали бы тебе, что во многих отношениях я до сих пор мальчик, и, быть может, они правы.
Его глаза привыкли к темноте комнаты, и ему казалось, что небосвет, игравший на куполе оранжереи и в далеких садах, испещренных рассеянными тенями рваных облаков, освещал их почти не хуже солнца. Свет, сочившийся через открытое окно, ясно показал четкий прямоугольник пола, на котором он стоял на коленях, и, смутно, пустую грязную комнату по обе стороны от него. Тем не менее Шелк не мог найти того, кто говорил.
— Ты собираешься ударить меня этим?
Голос юной женщины, вне всякого сомнения. И опять Шелк спросил себя, где же она прячется.
— Нет, — сказал он так твердо, как мог, и опустил топорик. — Клянусь, я не сделаю тебе ничего плохого. — Гагарка сказал, что Кровь занимался и женщинами; Шелк чувствовал, что сейчас он лучше понимает, о какого рода сделках идет речь. — Тебя держат здесь против твоей воли?