Он проглотил добрую часть куска и энергично сжевал остальное.
— Ведьма, — каркнул приглушенный голос.
— Иди, — пробормотал Шелк. Он опять сглотнул. — Лети домой, в горы. Ты свободен.
Он перевернул остальные ломти, пожарил их еще полминуты, быстро съел (и насладился их слегка масляным запахом почти так, как надеялся), соскреб плесень с остатков хлеба, поджарил его в оставшейся жидкости и съел, после чего поднялся по лестнице в спальню.
— Прощай! — каркнула снизу птица, а потом: — Пока! Пока! — с верхушки шкафа.
Глава девятая
Орев и остальные
Ворсянка лежала на спине с открытым ртом и закрытыми глазами. Черные волосы, разметанные по подушке, подчеркивали бледность ее лица. Шелк, склонившийся над ней, молился, отчетливо видя обтянутые кожей кости лица, выпирающие скулы, глазницы и высокий, странно квадратный лоб. Вопреки подступающему пеклу дня, мать до подбородка укрыла ее красным одеялом, толстым и шерстяным, которое в освещенной солнцем комнате пылало как печка; лоб был усеян каплями пота, и только этот пот, вновь появлявшийся после того, как его вытирала мать, убеждал, что Ворсянка еще жива.
— Я слышала, что она заплакала, патера, как будто ее укололи в палец, — сказала мать, когда Шелк, помахав четками, запел последнюю из положенных молитв. — Это было посреди ночи, так что я подумала, что ей приснился какой-то кошмар. Я встала с кровати и подошла к ней. Все остальные дети спали, и она тоже продолжала спать. Я тряхнула ее за плечо, она проснулась и попросила пить. Я должна была сказать ей, чтобы она сама налила себе воды.
— Нет, — сказал Шелк.
— Только я так не сделала, патера. Я подошла к кувшину и налила чашку воды, она выпила и закрыла глаза, — спустя мгновение добавила мать Ворсянки. — Врач не придет. Куница уже попытался пригласить его.
Шелк кивнул:
— Я сделаю все, что смогу.
— Если бы ты опять поговорил с ним, патера…
— В последний раз он не впустил меня в дом, но я попробую.
Мать Ворсянки вздохнула и посмотрела на дочь.
— На ее подушке кровь, патера. Не много. Я не видела до тенеподъема. Я подумала, что это из ее уха, но нет. И ее била холодная дрожь.
Внезапно Ворсянка открыла глаза, удивив их обоих.
— Ужасный старик, — слабым голосом сказала она.
Мать наклонилась к ней:
— Что?
— Пить.
— Дай ей еще воды, — сказал Шелк, и мать Ворсянки засуетилась. — Старик ранил тебя?
— Крылья, — глаза Ворсянки повернулись к окну и опять закрылись.
Они находились на четвертом этаже, о чем Шелк, который самостоятельно поднялся на все четыре, несмотря на ужасную боль в правой щиколотке, очень хорошо знал. Он встал, подковылял к окну и выглянул наружу. Далеко внизу виднелся маленький грязный дворик, прямо над ними — мансарда. Тонкие, ничем не украшенные стены из желтоватого, обожженного солнцем кирпича.
Легенда гласила, что разговор с бесами приносит несчастье.
— Он говорил с тобой, Ворсянка? Или ты с ним? — спросил Шелк.
Она не ответила.
Ее мать вернулась с водой. Шелк помог ей усадить Ворсянку; он ожидал, что им с трудом удастся напоить девочку, но она жадно осушила всю глиняную кружку, как только та оказалась у ее губ.
— Принеси еще, — сказал он и, как только мать Ворсянки ушла, перекатил несопротивляющуюся девочку на бок.
Когда Ворсянка выпила еще, мать спросила:
— Это бес, патера?
Шелк опять сел на стул, который она ранее принесла для него.
— Да, я так думаю. — Он покачал головой. — У нас слишком много настоящих болезней. Окажется полным ужасом… — Он не закончил мысль.
— Что мы можем сделать?
— Ухаживать за ней и как следует кормить. Следить, чтобы она пила, когда захочет. Мне кажется, что она потеряла много крови. — Шелк снял полый крест с цепочки, висевшей на шее, и коснулся пальцами его острых стальных краев. — Патера Щука рассказывал мне об этом виде бесов. Это было… — он закрыл глаза, вспоминая. — За месяц до того, как он умер. Я не поверил ему, но выслушал, из вежливости. И сейчас я очень рад, что это сделал.
Мать Ворсянки горячо кивнула:
— Он сказал тебе, как отогнать их?
— Сейчас бес далеко, — рассеянно сказал Шелк. — Наша задача — не дать ему вернуться. Я могу сделать то, что сказал патера Щука. Я не знаю, откуда он об этом узнал и сработает ли это, но он сказал, что тогда ребенка не потревожат во второй раз.
Помогая себе тростью Крови, Шелк прихромал к окну, уселся на подоконник и наклонился наружу, держась свободной рукой за обветренную старую раму. Окно оказалось довольно маленьким, и он без труда смог дотянуться до крошащихся кирпичей над ним. Острым концом одной из четырех гамм, образующих крест, он нацарапал на кирпичах знак сложения.