Не обращая на него внимания, Кровь указал на неподвижное тело под простыней:
— Эй, кто-нибудь, уберите его. Ты, там. Синель. Ты достаточно здоровенная. Подними ее и унеси в ее комнату.
Женщина с малиновыми волосами отступила назад, вся дрожа; на ее высоких скулах виднелись красные пятна, грубые и неестественные.
— Могу я посмотреть, пожалуйста? — Шелк проворно выхватил кинжал у Мускуса. Рукоятка была из отбеленной кости; выжженный на кости и раскрашенный от руки кот шел с важным видом, держа в челюстях крошечную черную мышь. Рукоятку окружал раскаленный хвост кота. Узкое заостренное лезвие было отлично заточено, но не гравировано.
— Почти новый, — пробормотал он. — Не слишком дорогой, но и не слишком дешевый.
— Любой дурак может это видеть, — сказал Мускус и забрал кинжал.
— Патера. — Кровь прочистил горло. — Ты был здесь. Вероятно, ты видел, как она это сделала.
Шелк все еще думал о кинжале.
— Сделала что? — спросил он.
— Убила себя. Давай встанем в тень. — Взяв Шелка за локоть, Кровь провел его в пятнистую тень галереи, вытеснив оттуда тараторящий круг почти голых женщин.
— Нет, не видел, — медленно сказал Шелк. — Я был внутри, разговаривал с Орхидеей.
— Очень плохо. Быть может, ты хочешь еще подумать об этом. Быть может, ты все-таки видел, через окно или что-то в этом роде.
Шелк покачал головой.
— Ты согласен с тем, что это было самоубийство, верно, патера? Даже если ты не видел этого сам? — Тон Крови явно говорил об угрозе.
Шелк прислонился спиной к разбитому коркамню, оберегая сломанную щиколотку.
— Когда я впервые увидел тело, ее рука все еще лежала на рукоятке ножа.
Кровь улыбнулся:
— Вот это мне нравится. В таком случае, патера, ты согласен, что нет никакой причины сообщать об этом.
— Если бы я был на твоем месте, я бы безусловно этого не хотел. — Себе самому Шелк неохотно признался: он уверен, что женщина не покончила жизнь самоубийством, и закон требует, чтобы о насильственной смерти было сообщено властям (хотя у него не было иллюзий насчет усилий, которые они приложат, чтобы расследовать смерть такой женщины); и даже если он оказался здесь совершенно случайно, все равно он должен уйти отсюда как можно быстрее — и ни честь, ни мораль не требуют от него говорить все это, потому что любое слово в такой ситуации бесполезно и несомненно подвергнет опасности мантейон. Все это было совершенно разумно и хорошо обосновано; но, обдумывая все это, он почувствовал презрение к себе.
— Мне кажется, что мы поняли друг друга, патера. Есть три-четыре свидетеля, которых я смогу предоставить, если потребуется, — людей, которые сами видели, как она воткнула в себя нож. Ты знаешь, как это делается.
Шелк заставил себя утвердительно кивнуть; он никогда не понимал, что даже пассивное согласие на преступление требует так много решительности.
— Да, в это я верю. Ты имеешь в виду трех-четырех из твоих несчастливых юных женщин. Однако их свидетельства не будут иметь большого веса; и потом они будут полагать, что ты им должен.
Следуя приказу Мускуса, крепкий мужчина, на голове которого было еще меньше волос, чем на голове Крови, поднял завернутое в простыню тело мертвой женщины. Шелк видел, как он пронес его через дверь у входа в контору Орхидеи, которую ему открыл Мускус.
— Да, ты прав. Лучше мне в это не впутываться. — Кровь понизил голос. — У нас и так слишком много неприятностей с этим заведением. За последний месяц гвардейцы побывали здесь трижды, и стали поговаривать, что нас закрывают. Сегодня вечером мне придется придумать какой-нибудь способ, чтобы избавиться от него.
— Ты имеешь в виду, избавиться от тела бедной женщины? Ты знаешь, я ужасно медленно соображаю во всех этих делах, наверно потому, что привык иметь дело с совсем другими людьми. Ее звали Элодея, верно? Ее так назвала одна из женщин. Наверно, у нее есть комната рядом с конторой Орхидеи. Во всяком случае, Мускус и другой человек понесли ее туда.
— Да, ее звали Элодея. Она помогала Орхидее управлять заведением. — Кровь отвернулся.
Шелк смотрел, как он идет через дворик. Прошлой ночью Кровь назвал себя вором; сейчас Шелку пришло в голову, что это не так — он соврал, ну конечно, чтобы романтизировать то, кем он на самом деле является. Да, он может и украсть, без сомнения, если будет возможность сделать это, ничем не рискуя; он из того сорта людей, которые считают воровство замечательным делом и склонны им хвастаться.
Но, фактически, он просто торговец — деловой человек, чьи сделки по большей части противоречат закону и, неизбежно, пачкают его. То обстоятельство, что он, патера Шелк, не любит таких людей, означает только то, что он не понимает их так хорошо, как требует его профессия.