А может, спросил он себя, просто взять да и вывалить отцу Шайцену всю правду? Хватит уже таиться и лгать, хватит притворяться таким наследником, о котором мечтал его родитель! Ведь вся языческая кровь, якобы пролитая им ради славной памяти отца, на самом деле была добыта не его собственной мощью — но той, что стояла сейчас у него за спиной.
Его очень подмывало все рассказать. Но такие качества, как правдивость и честность, давно в нем выгорели. Суровая жизненная закалка оставила только два несокрушимых качества. Долг и стихи.
— Да простит Господь тот ад, который я оставляю после себя, — произнес он заученную формулу, и церковь повторила каждое слово.
— Так мы все говорим, — прозвучало в ответ.
Фраумвильт, как показалось Нитцу, с изрядным презрением покачивала ребристой каменной головой, оглядывая пейзаж, раскинувшийся внизу. Великую булаву, вероятно, до кончика рукояти тошнило от зрелища тростниковых и соломенных крыш, зеленых и бурых полей до самого горизонта, мужчин с пастушьими посохами вместо булав… и женщин, стоявших на коленях не перед алтарями, а возле дойных коров.
Обиталищем войны была Святая земля. Кровь следовало проливать там, где ее мог видеть Господь. Здесь, в королевствах, мужчины и женщины умирали нечасто, причем самым мирным образом и в основном во сне. И никто не обращал внимания на их уход, разве что сыновья и дочери, столь же незначительные, как и они сами.
— Отца бы наизнанку вывернуло, если бы он мог это увидеть, — пробормотал Нитц.
— Что? — Мэдди шагнула вперед, и ее тень укрыла его.
Вот отчего отца вывернуло бы точно, так это от вида различий в их телесных размерах. Какое счастье, что Господь оказался благосклонен к Калинцу Великому, он же Кровавый, и, метнув с небес молнию, забрал отца к Себе задолго до того, как великий рыцарь смог узреть, каким недомерком вырос его единственный сын. Более того, Калинцу не пришлось увидеть своего коротышку сына в обществе столь титанической женщины.
Увы, Нитцу не досталось особой благосклонности свыше. Забрав папеньку, Господь вернул его на землю в виде памятника. Гору каменных черепов попирали ноги в латной обувке, выше процветавшей совершенно ужасающим каменным цветком. Единственным его не то лепестком, не то колючкой и была Фраумвильт. Возрожденная в камне, она взирала на Нитца со своей вышины еще с большей ненавистью, чем на мирный пейзаж.
— Этот человек внушал робость, — вглядываясь в лицо статуи, произнесла Мэдди.
Глухой шлем статуи был изваян со всем мыслимым тщанием, повторяя облик самого первого черепа, некогда проломленного Калинцем. Нитцу померещилось, будто каменный лик под ним недовольно нахмурился.
— Поневоле задумаешься, что там, внутри, — продолжала монахиня.
Нитц прямо чувствовал, как ее зрячий глаз буравил его собственный череп, желая вскрыть его и прочесть ответ среди трепещущих бугорков внутри.
— Мне знать неоткуда, — проговорил он тихо. — Отец никогда не снимал шлема.
— Никогда?
— По крайней мере, в моем присутствии. — Нитц со вздохом повел плечами. — И в присутствии моей матери. Если, конечно, можно ей верить.
— В самом деле?
— Ну, все говорят, что мать была честная женщина.
— Вот как. — Мэдди снова уставилась на громаду монумента. — Поди разберись, как они вообще полюбили друг друга. Всем вопросам вопрос.
— А они не любили. — Горло Нитца защекотал невольный смешок. — Господь требует от своих верных лишь плодиться, ибо для святой войны необходима свежая кровь. При чем тут любовь!
— А на севере принято, чтобы мужчина добыл зверья стоимостью не менее чем на двенадцать лап, и только потом он может сделать женщине предложение. — Мэдди хмыкнула. — Женщина обязана смастерить ему превосходное оружие, и только тогда начнется ухаживание. Само изделие или добыча, то есть мясо либо сталь. Правда, довольно-таки символично? Главное — проявить преданность и стремление. И не к Богу, а между женщиной и мужчиной, и наоборот.
Нитц облизнул губы.
— Вот поэтому, — сказал он, — вы все там такие дикари.
— Что до меня, я смастерила такое оружие, которое позволило мне выбрать любого мужчину в нашей деревне.
Эти слова сопроводил тоскливый вздох, видимо соответствовавший ходу ее мыслей. Нитц беспокойно переступил с ноги на ногу. Он не привык к таким проявлениям с ее стороны. Вот когда она посмеивалась, шагая по скрипучей гальке, заваленной мертвыми телами, — это были привычные и удобные звуки. Теперь в ее голосе пробивалась ностальгия, и это его беспокоило.