Мне все-таки удалось привести его в замешательство. Возможно, я сумела вселить в него страх, ибо сохраняла спокойствие и хладнокровие, а он был пьян. Но вскоре он прибег к простейшему из оскорблений: высказал сомнение в том, что я настоящий мужчина.
«Если б ты только знал!» — подумала я в ответ.
И все-таки план дальнейших действий никак не приходил мне на ум, хотя нужда в нем могла быстро отпасть: Диблис схватил меня за горло. Ему это удалось, когда я запнулась, наступив на моток веревки. Тут уж волей-неволей пришлось отвечать действием, тоже инстинктивно. Заметьте, я говорю об этом вовсе не из желания оправдаться.
Устав от бесплодных словопрений, Диблис нанес удар, причем очень жестокий, изо всех сил. Мы сцепились и, словно в танце, приблизились к борту. Впереди была лишь серебристая морская чернота, она могла быстро поглотить меня, чего мне совсем не хотелось, но кок держал меня мертвою хваткой.
Теперь мне стало… ну, не слишком удобно, что ли. Горло болело, каждый вдох давался с трудом, воздуха не хватало. От руки, обхватившей мою шею, жутко воняло. А затем, пока я глядела на звезды и луну сквозь выступившие на глазах слезы, до меня вдруг дошло: меня вот-вот задушат. Риск удушения волновал меня не так уж сильно по сравнению с кое-чем другим — не вызовет ли это истечение крови. Конечно, тогда я была не так спокойна, как сейчас. По правде сказать, сейчас, когда случилось то, что случилось, мне сложно вспомнить, что представляет собой страх смерти.
Как часто бывает, ситуация упростилась до крайности. Убей — или будешь убита.
Нужно было действовать, отвечать или действительно умереть. А я отдала себя на волю инстинкта, подстегиваемая не столько желанием убить Диблиса — хотя в тот миг, увы, мне хотелось его убить, — сколько стремлением избавить моего Каликсто от жуткого зрелища убийства. Более всего мне не хотелось, чтобы он видел, к каким средствам мне придется прибегнуть для убийства и спасения. Именно эти средства по-прежнему оставались загадкой для меня самой.
Но вот Кэл подошел ближе, и я увидела в его руке ту самую иглу для сращивания канатов: с ее помощью мы некогда завязали узел, похожий на голову турка. Я поняла, что он намеревается вонзить ее в спину Диблиса, но мне совсем не хотелось, чтобы вся вина за убийство пала на Кэла. Говорят, месть лучше подавать холодной, но для такого простодушного юноши, как Каликсто, дело обстояло иначе: он едва ли сумел бы насладиться хладнокровной местью. Я же, наоборот, имела опыт общения с мертвыми, много знала о них, слышала жалобы убийц и убитых. Я уже осудила Диблиса на смерть, но было еще кое-что, во много раз худшее. Меня трудно было назвать невинной, поэтому мне следовало взять грех на себя. Мне пришлось ускорить развязку и прикончить Диблиса, чтобы этого не сделал мой друг. А вышло это так.
Каликсто подходил ближе и ближе, пока Диблис и я танцевали наш танец смерти. Я не могла допустить, чтобы Диблис увидел юношу — он отпустил бы меня и набросился на него. А этого следовало избежать.
— Кэл, — проговорила я, если к звукам, издаваемым полузадушенным человеком, можно применить слово «проговорила».
Скорее всего, я снова подумала, вернее, мысленно приказала: «Брось его. Брось!» После чего изловчилась повернуться так, чтобы мы с Диблисом оказались лицом к юноше, поддавшемуся моему внушению. Вместо того чтобы метнуть иглу в Диблиса, словно дротик, Каликсто бросил ее так, чтобы я смогла поймать. Наверное, чтобы я могла ею воспользоваться. Но я не желала ловить иглу. Я не собиралась всаживать ее в тело кока. Нет, совсем нет.
Hélas, жребий был брошен. Пока игла летела, я ухватила ее в тиски своей ведьминской воли, а потом, не отпуская, ускоряла и направляла ее полет, пока та не описала спираль вокруг Диблиса и, как настоящая пуля, не устремилась в намеченную мною точку. Глаз Диблиса, находившийся менее чем в шести дюймах от моего лица, чавкнув, лопнул, и… Звук оказался несильным — словно треск разбиваемого о край стакана яйца. Да, моими усилиями игла так быстро пронеслась сквозь соленый мрак ночи прямо в его правый глаз, что он разлетелся мелкими брызгами. Другому глазу суждено было моргнуть еще пару раз, не более. Вообще-то видеть такое не слишком приятно. Затем по членам Диблиса пробежала дрожь, после чего началась агония. Конвульсии продолжались довольно долго, затем кок затих. Немудрено — ведь игла прошила ему мозг, ее кончик вышел с другой стороны головы на добрых три дюйма. На конце иглы виднелась кровь и что-то еще. Острие подрагивало в такт последним конвульсиям Диблиса, а потом кок упал ничком. Рухнул на палубу лицом вниз и вогнал себе в мозг все оставшиеся четыре дюйма иглы. Только тогда из глазницы и из раны на затылке хлынула кровь, окрашивая палубу в темный цвет.