— Ты думаешь? — эхом переспросил я.
— Да, думаю, и это самое большее, что я могу сказать тебе. Неужели ты воображаешь, что, вернувшись к тебе, она будет петь для тебя так же, как пела там?
Я не подумал об этом, и это, должно быть, отразилось на моем пораженном лице.
— Ты прав. Она, наверное, не споет ни одной ноты, даже если ты будешь умолять.
Увидев ее маленькую белую руку на планшире, я приложил палец к губам, и он улыбнулся.
Мы помогли ей подняться на борт, и она уставилась на инхуму (чье настоящее имя я так и не узнал, думая о нем только как об «инхуму»). Я сказал ей (как мы с ним и договаривались), что это мальчик, оставленный на острове командой какой-то лодки, и что он помог мне выбраться из ямы. Мне было трудно так лгать, потому что, говоря это, я ясно видел, что он не мальчик и не человек. Я перевел взгляд на нее, но это не помогло, только еще больше заставило осознать чистоту и невинность ее лица.
— Разве ты не хочешь на меня смотреть? — спросила она.
Я сказал ей, что не могу смотреть ей в глаза, иначе влюблюсь в нее. Прости меня, Крапива!
Инхуму протянул ей руку, и я был уверен, что она почувствует его когти, но они исчезли.
— Я — Крайт, — сказал он. Тогда я впервые услышал это имя.
Она отвернулась от него прежде, чем он закончил говорить, и погладила мою щеку пальцами:
— Ты был мертв.
Я покачал головой.
— Да, так и было. Я видела тебя там, внизу. — Она слегка вздрогнула. — Мертвые — пища.
— Иногда, — поправил ее Крайт.
Она проигнорировала его:
— Где моя одежда?
Ее не было на шлюпе, и у меня не было больше свободных туник, но мы смастерили для нее юбку из парусины, как и раньше, пока она рассеянно смотрела на поднимающийся туман и плещущуюся воду.
— Теперь ты должен держаться за нее, если хочешь удержать, — сказал мне Крайт.
— Ты умеешь управлять парусом?
— Нет. Но ты должен сделать то, что я скажу, иначе через полчаса она прыгнет за борт. — Он указал на небольшое пространство под фордеком, где мы с ней спали. — Ляг с ней. Поговори с ней, обними ее и попытайся заставить ее петь для тебя. Я не буду смотреть, обещаю.
Я подобрал паруса и привязал румпель, предупредив его, что если он не хочет, чтобы мы утонули, то должен будет вызвать меня при любой перемене ветра или погоды, и уговорил Саргасс отдохнуть со мной часок-другой.
Она согласилась, я полагаю, в основном для того, чтобы мы могли поговорить наедине.
— Мне не нравится этот мальчик, — сказала она.
— Он вытащил меня из ямы после того, как вы с Бэбби бросили меня. — Теперь, когда она вернулась ко мне в целости и сохранности, я понял, что злюсь на нее.
— Ты был мертв, — повторила она. — Я видела тебя. Мертвых людей надо есть.
Желая сменить тему, я попросил ее спеть, как предложил Крайт.
— Тогда войдет мальчик. Я не хочу, чтобы он был здесь, с нами.
— И я. Пой только мне, очень тихо, но не так, как ты пела, когда мы были одни. Так, как ты пела в одиночестве.
— Он все равно меня услышит. — Она вздрогнула. — У него ноги скрючены.
— Ты считаешь, что он мальчик? — недоверчиво спросил я, чувствуя себя так же, как и несколько дней назад, когда понял, что барахтуны на самом деле были обмануты плетеной фигурой.
Она хихикнула:
— Я не думаю, что он такой уж мальчик. Он уже достаточно взрослый. Ты не сможешь удержать его снаружи.
— Он придет к тебе сюда, если ты запоешь?
— О, да! — Ее единственная рука скользнула в мою.
Все мое сердце тянулось к ней, и я спросил:
— А что сделаю я, Саргасс? Я уже здесь, с тобой.
— Мать велела мне оставаться с тобой.
Я кивнул. Я слышал, как Бэбби, наполовину обезумевший от нервозности и подавленной агрессии, ходит взад и вперед по палубе над нашими головами, словно целый взвод труперов; сейчас я спрашиваю себя, видел ли он Крайта как инхуму или как мальчика, и делал ли он какое-нибудь различие между ними.
— Там, снаружи, — сказал я Саргасс, — ты думала, что мне больше не нравится смотреть на тебя. Правда в том, что мне не нравится смотреть на него.
— На мальчика?
— На Крайта, — ответил я. — Я боюсь, что буду пялиться, а это было бы невежливо.
— Пялиться на его ноги?
— Совершенно верно. Наверное, поэтому он так плохо ходит. Но как он выглядит, все остальное?
— Ты же знаешь.
— Мужчины и женщины часто видят одних и тех же людей совершенно по-разному, — объяснил я, думая, что это никогда не было более правдивым, чем для нас двоих в тот день. — Мне бы хотелось знать, каким он тебе кажется.
— Ты ревнуешь! — Она в восторге рассмеялась.
В то время я все еще надеялся, что Саргасс увидит Крайта таким, каков он есть, без подсказки с моей стороны.