— Ты не принадлежишь мне, а я принадлежу Крапиве, моей жене, — сказал я так серьезно, как только мог. — Если ты хочешь отдать себя другому мужчине, я могу посоветовать не делать этого. Я так и сделаю, если сочту, что он тебе не подходит. Но никогда не отдавайся этому мальчику — Крайту, как он себя называет.
— Ну, он очень красивый. — Она прижала мою руку к своей левой груди.
Я отдернул руку:
— Без сомнения, так оно и есть.
— Не сердись на меня.
Я сказал ей, что не сержусь, что я только беспокоюсь о ней, что было не совсем правдой. Наверху, на фордеке, послышался стук клыков Бэбби; Бэбби был зол, по крайней мере, и злился еще больше, потому что ему приходилось вести себя так, словно это было не так.
— Я пришла, как только услышала твой голос. Я должна была позволить тебе подплыть ко мне. Теперь все будет разрушено. Ты помнишь, как поцеловал меня в первый раз?
Прошла неделя с тех пор, как я написал те слова, которые ты только что прочитала, неделя жары, ужасных, жестоких бурь и сообщений об инхуми со многих отдаленных ферм. Недалеко от города соседский ребенок нашел обескровленных женщину и двух ее детей.
Так что я был занят, хотя и не слишком, и мог бы заниматься отчетом, который начал в прошлом году и над которым трудился так долго. Вопрос не в том, должен ли я говорить правду — я достаточно хорошо знаю, что должен. Вопрос в том, сколько правды я должен рассказать?
(«В закрытый рот мухи не залетят», — посоветовал бы мне Хряк. Я бы хотел, чтобы он был здесь.)
Если бы Шелк вступил в половую связь с другой женщиной, он признался бы в этом Гиацинт, я уверен; но это не слишком хороший пример, потому что ее бы это не взволновало — или, по крайней мере, почти бы не взволновало. Как много он бы ей рассказал? Вот настоящий вопрос, на который я не могу дать удовлетворительного ответа. Констатировал бы факт и все? Разве простая констатация не сделает все еще хуже, гораздо хуже, чем было на самом деле?
Когда я начинал отчет, то планировал опустить все такое. Теперь я вижу, что, если я это опущу, ничему из того, что я говорю, нельзя будет верить. Без сомнения, я должен сжечь каждый клочок этого отчета.
Мне не поверят в любом случае. Я знаю это. Хари Мау и остальные даже не поверят, что я тот, кто я есть. Я знал, что мне не поверят с тех пор, как я написал о левиафане. Я собираюсь рассказать всю правду, словно на исповеди. С этого момента я ничего не буду скрывать и приукрашивать. Это причинит моей бедной дорогой Крапиве боль в том маловероятном случае, если она — или кто-нибудь — прочитает то, что я пишу; но она, по крайней мере, с удовлетворением поймет, что ей известно самое худшее.
Я попросил Саргасс спеть для меня, как ты уже прочитала. Правда в том, что я умолял ее об этом и в конце концов пригрозил ей, и она запела. Она пропела всего одну-две ноты, одно-два слова на каком-то языке, на котором никогда не говорили люди, и я оказался на ней. Я сорвал с нее неуклюжую парусиновую юбку, я кусал, царапал и бил ее, делая то, что ни один мужчина не должен делать ни с одной женщиной.
Извращения, которые, как мне хотелось бы верить, не совершал ни один другой мужчина.
Когда все наконец кончилось, я заснул в полном изнеможении, а когда проснулся, мы быстро плыли на северо-северо-восток, вдоль холодного берега, покрытого густой зеленой листвой, слева от нас. Я уставился на него, потом на инхуму, сидевшего у руля.
Он улыбнулся мне:
— Ты думал, что я не могу это делать.
У меня болела челюсть, и, по правде говоря, мало что во мне не болело, но я сумел сказать:
— Ты говорил мне, что не можешь.
— Потому что я не знаю, что делать. Но я могу потянуть за веревку, если мне скажут, за какую именно, и моя мать сказала мне это.
— Твоя мать здесь? — Мысль о том, чтобы делить баркас с двумя инхуми, вызывала у меня физическое недомогание. Я сел на один из сундуков, обхватив голову руками.
— По-моему, она умерла. Я имел в виду твою вторую жену, Отец. Это то, что мы должны сказать людям, знаешь ли. Она недостаточно взрослая, чтобы быть моей матерью, она даже моложе меня. — Я пристально посмотрел на него, и он, все еще улыбаясь, приложил палец к губам, как и я раньше.
— Мне не нравится, что ты притворяешься моим сыном, — сказал я, — и еще больше мне не нравится, что ты притворяешься сыном Саргасс. Где она?
— Ее пасынком; и я не могу сказать тебе, где она, дорогой Отец, потому что я обещал ей, что не буду, — уродливая безгубая щель, которая была ртом Крайта, больше не улыбалась. — Ты мне тоже кое-что обещал. Несколько вещей. Не забудь ни одной из них.