Все это длилось всего секунду или две, я полагаю. Я поднялся на ноги и перезарядил карабин, а затем, ничего не видя и не слыша, кроме Бэбби, поставил его на предохранитель. Ты обвинишь меня в преувеличении, дорогая Крапива, я знаю. Но я действительно споткнулся об один из необъятных рогов, прежде чем понял, что там лежит огромный зверь. Я снова чуть не упал и, может быть, упал бы, если бы не ухватился за плечо упавшего зверя.
Мне пришлось исследовать его руками, потому что он был черным и лежал в кромешной тьме под тесно стоящими деревьями, ни одно из которых не было выше пяти кубитов в высоту, и все они, несмотря на холод, все еще были покрыты листвой. Я не знаю, как они называются, но их листья — твердые, толстые, заостренные и темно-зеленые, — не намного длиннее второго сустава моего указательного пальца.
Он был огромен, этот зверь, и я все еще пытался понять, насколько он огромен, когда Он-загонять-овца и его сын выскочили из кустарника, завывая от восторга, как пара гончих.
— Ломбык, — повторяли они снова и снова. — Ты убить ломбык, Рог. — Сын отрезал хвост и привязал его к моему поясу; это заставило меня почувствовать себя полным дураком, но таков их обычай, и я не мог снять его или даже намекнуть, что это нежелательно, не обидев их. Я подумал тогда о том, что сказал другой Рог об обычаях его расы, и спросил себя, во что я впутал нас. Наши собственные сильно отличаются от одного города к другому, как всем известно. Обычаи другой расы (подумал я) должны быть очень своеобразны. Таковы они и есть.
На данный момент я рассказал вам все интересное. Я собираюсь изложить все остальное очень кратко и поэтому закончу писать обо всем этом, прежде чем лягу спать.
Он-загонять-овца и его сын освежевали ломбыка в темноте с небольшой и не слишком значимой помощью от меня. Я отрезал себе ляжку и попытался взвалить ее на плечо, не запачкав кровью карабин (который я повесил за спину прикладом вверх), что мне не слишком удалось. Вдвоем они отнесли шкуру в шалаш, и она оказалась такой тяжелой, что сын один раз упал под ее тяжестью, и было видно, что ему очень стыдно. Что касается меня, то я принес в десять раз больше мяса, чем требовалось, чтобы накормить всех семерых. Я говорю семерых, потому что Бэбби съел не меньше самого голодного, которым, без сомнения, был твой любящий муж.
У меня было искушение опустить следующее наблюдение, и я уже продолжил мой отчет дальше; но, уместно ли оно здесь или нет, я расскажу тебе нечто очень странное. На обратном пути в лагерь Он-загонять-овца и его сын часто с большим трудом продирались сквозь заросли кустарника, которые мне так мешали. Мне, который был выше любого из них и нес на плече массивное бедро (оно, наверно, весило столько же, сколько близнецы), должно было быть по крайней мере так же неудобно из-за угловатых, искривленных ветром деревьев.
Но нет. На моем лице и руках, которые уже были покрыты множеством царапин от их веток, не появилось ни одной новой. Хотя ляжку, которую я нес, время от времени задевали листья, она ни разу не застряла в ветках, даже на мгновение. Я не могу этого объяснить. Ветки, конечно, не отшатывались от меня. К тому времени, как мы закончили снимать шкуру с ломбыка, небо уже посерело, и я, конечно, увидел бы и услышал бы, если бы они это делали. Могу только сказать, что, независимо от того, в каком направлении я смотрел, я мог видеть ясный путь для меня и моей ноши. И когда я шел вперед, всегда оказывалось, что я иду по нему без каких-либо помех.
Мы добрались до лагеря на рассвете. Она-собирать-ягода с криком вскочила и разбудила свою больную дочь и Саргасс, которые, казалось, не были против. Мы ели, и хотя все мы ели очень много, я уверен, что съел больше всех, так много, что Он-загонять-овца открыто выразил свое удивление и восхищение. Даже дочь, которая была так больна накануне вечером, съела столько, сколько могло поместиться на одной из наших больших обеденных тарелок на Ящерице.
Потом Она-собирать-ягода показала нам, что закоптит остальное, сделав из зеленых веточек что-то вроде подставки для тонких полосок мяса. Мы договорились, что Он-загонять-овца и его сын помогут нам с Саргасс и отнесут на баркас столько мяса, сколько смогут унести. В ответ они получат шкуру (которую Она-собирать-ягода уже выскребала к тому времени, как мы покинули их лагерь) и остатки ломбыка.
В сопровождении Бэбби мы вчетвером вернулись к туше, нарезали кучу мяса и направились через кустарник к морю, выйдя на берег всего в нескольких шагах от баркаса. Крайт был на борту и приветствовал наше прибытие с недобрым сарказмом, дразня Саргасс и меня за то, что мы были такими же кровавыми, как инхуми, и безудержно смеясь над своими собственными остротами. Крапива, до того, как мы поняли, что патера Квезаль был инхуму, я бы подумал, что чувство юмора — исключительно человеческое свойство. Общение с Крайтом заставило меня не раз пожалеть, что это не так; у него было чрезмерно развитое чувство юмора, и такое уродливое, какого я никогда не встречал во всех своих путешествиях. С тех пор я узнал, что Соседи, которые обращались со мной так торжественно в тот вечер, печально известны тем же самым.