Я взял первую вахту, а Саргасс — вторую. Крайт должен был взять третью и разбудить меня, конечно, для четвертой и последней ночной вахты.
Здесь, ради художественной цели, я должен вставить рассказ о снах, в которых фигурировал бы Исчезнувшие люди, или, может быть, рассказать о тайнах, которыми я шепотом обменивался с Саргасс. На самом деле не было никаких снов и никакого шепота. Я с большим трудом разбудил ее, когда настала ее вахта, и, когда она вернулась, чтобы лечь рядом со мной, оставив Крайта на страже, она нисколько не потревожила меня.
Именно Бэбби разбудил нас обоих, взвизгнув от тревоги и тыкаясь носом в наши лица. Налетел один из тех порывистых северо-западных ветров, столь распространенных в этих краях, и баркас тащил свой якорь, пока тот не нашел прочную опору в глубокой воде и уже собирался утащить под воду нас. Я успел перерезать канат как раз вовремя.
На восходе солнца мы обогнули мыс, резко накренившись зарифленным гротом, и шли с приличной скоростью, когда нас нашел Крайт. Я увидел его, освещенного восходящим солнцем и быстро уносимого ветром, на высоте, которой достигают лишь немногие птицы. Саргасс, я полагаю, его не заметила.
Он был в затруднительном положении, как я сразу понял. Если он сядет на баркас, Саргасс поймет, что он, по крайней мере, не обычный мальчик, и, по всей вероятности, раскусит его маскировку. Если он высадится на берег и попытается подать нам сигнал, чтобы мы его подобрали, мы можем его не увидеть — или, как он, конечно, мог бы вообразить, сделать вид, что не видим.
Он решил задачу, высадившись на берег задолго до нас и поплыв к шлюпу. Я увидел его, бросил ему веревку и втащил его на борт, встряхнул и так сильно выругал, как только был способен; затем я схватил его за тунику (которая была одной из моих), стащил ее с него и стал бить концом веревки, пока не заболела рука. Когда ветер утих и мы смогли поговорить наедине, он упрекнул меня за это, напомнив, что спас меня из ямы, и настаивая — ошибочно, на мой взгляд, — что мы поклялись в вечной дружбе.
— Я был твоим другом с тех пор, как ты меня вытащил, — сказал я ему. — Ты был моим?
Он умудрился встретиться со мной вызывающим взглядом, который показался мне более знакомым, чем следовало бы, но не нашелся, что сказать.
— Ты чуть не потопил эту лодку. Мы спасли ее, но если бы Бэбби не разбудил нас, она бы утонула. Не думаю, что Саргасс может утонуть, но я могу.
— Когда я уходил, — сказал он, — погода была прекрасная, и я бы вернулся до конца своей вахты.
— Я бы умер до конца твоей вахты. Я был бы мертв, баркас затонул, а моя миссия на Витке потерпела бы полный провал. Я был бы полностью прав, если бы вонзил в тебя свой нож сию же минуту.
Моя рука была на нем, когда я говорил, и он сделал шаг назад. В его глазах был страх:
— Ты уже причинил мне столько боли, сколько мог.
— И вполовину не так много, — сказал я ему, — и я сдержал свое обещание, хотя ты и нарушил свое. Я бросил тебе эту веревку, и, если бы я не наказал тебя строго за то, что ты сделал, Саргасс поняла бы, что ты не можешь быть тем, за кого себя выдаешь.
Он зашипел на меня. Шипение инхуму одновременно является более зловещим и более отвратительным, чем шипение любой змеи, которое я когда-либо слышал.
— Если бы один из моих сыновей поступил так же, как ты, я бы обращался с ним точно так же, как с тобой, — сказал я ему. — Если это не то, чего ты хочешь, то что же тогда? — Я не сказал, что по крайней мере один из моих сыновей выказал бы такую же ядовитую ненависть, но не смог подавить эту мысль.
После этого я всерьез приказал ему работать, чего раньше никогда не делал: он вычерпал воду, подравнял паруса, подтянул стоячий такелаж, привел в порядок парусную кладовую, свернул и уложил веревку, которую я ему бросил, и снова стал вычерпывать воду. Я следил за ним каждую минуту и кричал на него всякий раз, когда он проявлял признаки лени; а когда он запросил пощады, я заставил его соскабливать краску.