Вскоре после этого Саргасс заметила Он-загонять-овца и его сына, стоявших на берегу, а между ними торчала голова ломбыка. Мы были достаточно далеко от них, но я повернул руль и плыл по ветру, пока мы не оказались на расстоянии оклика. Он-загонять-овца сложил ладони рупором у рта.
— Ты брать! Ты убить ломбык, Рог!
Саргасс взглянула на меня, ее прекрасные глаза расширились.
— Они хотят дать тебе эту голову. — Поставленная на рыло, голова была почти такого же роста, как и сын, а размах ее рогов превосходил размах моих вытянутых рук, как я обнаружил, когда мы вернулись к туше.
— Тебе придется взять ее, — сказал Крайт, отрываясь от выскабливания краски, и, конечно же, был прав.
Кроме того, я этого хотел. Ты не поймешь, дорогая любимая Крапива, хотя, возможно, некоторые другие, кто прочтет это, поймут. Когда сын Он-загонять-овца привязал бычий хвост к поясу грубой кожаной одежды, которую сшил для меня его отец, это показалось мрачной шуткой. Мне нужна была голова — да, даже тогда, — хотя бы для того, чтобы доказать самому себе, что я действительно сделал то, что помнил; а хвост казался лишь насмешкой над этим желанием, жестокой шуткой какого-то бога, наказанием за пробуждающееся самодовольство. Теперь ты спросишь, и весьма резонно, не хотел ли я получить и голову того барахтуна, которого застрелил несколько недель назад. Да, хотел, но не так сильно; и поскольку никто не говорил о сохранении голов в качестве трофеев, я промолчал.
Когда после долгих трудов мы подняли голову ломбыка на борт и еще раз помахали на прощание, Крайт с большим удовольствием выложил очевидное соображение:
— Ты можешь наслаждаться этим трофеем день или три, если мухи не доберутся до него. Но после этого он должен будет уйти за борт, или мы уйдем.
Я пробормотал что-то насчет того, чтобы отпилить рога, если бы можно было обменять их на пилу.
— Ты мог бы отстрелить их там, на берегу. — Он указал скребком. — Это сэкономило бы много времени.
— Как ты думаешь, — возмущенно спросила его Саргасс, — сколько работы они проделали, отрезая голову и перенося ее на другую сторону, причем они даже не были уверены, что мы пойдем этим путем? — (Накануне вечером я расспрашивал Он-загонять-овца о большой реке на севере, но сейчас, конечно, было не время говорить об этом.) Она повернулась ко мне. — Ты согласишься на череп с рогами и без запаха?
Я заверил ее, что с радостью соглашусь.
— Тогда все, что нам нужно сделать, — привязать ее за лодкой. Не слишком длинная веревка, потому что ты же не хочешь, чтобы она погружалась слишком глубоко. Я тебе покажу.
Она так и сделала, и я удивил себя и их, подняв огромную голову и перенеся ее на корму. Мы уравновесили ее на планшире, завязали петлю на веревке, которую Крайт свернул и уложил пару часов назад, затянули петлю на рогах и столкнули голову за борт. Несмотря на то, что мы все еще плыли совсем неплохо, она, казалось, тонула, как камень, и Саргасс заставила меня укоротить веревку.
К вечеру нас сопровождала стайка (я не могу заставить себя назвать их бандой) самых странных и красивых рыб, каких я когда-либо видел, каждая чуть длиннее моей руки. Они светятся, как и многие рыбы здесь, хотя я не могу припомнить ни одной светящейся рыбы на рынке в Старом Вайроне. У них алые головы и белые, как лед, животы, а спины, спинные плавники и хвосты — голубые. Все четыре их грудных плавника в кубит длиной (с их помощью они не только скользят по воде, но и летают, как птицы или насекомые) — прозрачны и невидимы ночью. Когда они порхали вокруг баркаса после тенеспуска, как множество огромных и разноцветных светлячков, нам действительно казалось, что мы плывем глубоко под волнами, и какое-то подходящее течение раздувает наш грот. Саргасс заверила меня, что через несколько дней они снимут с черепа последний лоскуток плоти, и они это сделали.
А теперь спокойной ночи, Крапива, моя дорогая. Мои ночные мысли кружат вокруг твоей кровати, светящиеся, но невидимые, чтобы наблюдать и защищать тебя. Никогда не сомневайся, что я очень сильно тебя люблю.
Глава двенадцатая
ВОЙНА
Я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как я написал все это о голове ломбыка. Я могу гадать — сколько дней или сколько недель, — но какое это имеет значение? Неделя войны — это год, месяц войны — целая жизнь.
Меня ранили. Вот почему я снова здесь, и вот почему у меня был досуг прочитать так много из этой ткани полуправд. (Неправд, которые я говорил себе.) И именно поэтому у меня есть свободное время, чтобы писать.