Я спросил, как поступает он сам, хотя и знал.
— Так же, как и ты. Это еще одна причина любить тебя. Серьезно, ты должен думать о своей женщине не так, как я, а так, как ты. Она такой же человек, как и ты. Не соглашайся на простой ответ и выбрось его из головы.
— Я делаю это слишком часто.
— Я рад, что ты это знаешь.
Я сел на планшир:
— Что ты пытаешься заставить меня сказать? Что мне нужен твой совет?
— Сомневаюсь. Я просто думаю, что ты не так много думал о ситуации, с которой она столкнется, оставшись одна в Паджароку.
— У нее будет Бэбби, который защитит ее.
— Вот тебе и жизнь в лесной свободе. Ты хотел узнать, как туда добраться. Вверх по реке, направо у первой развилки и налево у второй. Я знаю, что твоя карта показывает не так, но я пролетел вдоль рек, чтобы вернуться сюда. Вот и все, и это был долгий полет.
— Как ты думаешь, они позволят троим из нас, предположительно с Нового Вайрона, занять места на посадочном аппарате?
Крайт кивнул:
— Я же говорил, что он заполнен только наполовину, и они захотят уехать до наступления зимы, поскольку после наступления непогоды вряд ли придет кто-нибудь еще. Те, кто уже там, тоже теряют терпение. Если они будут ждать дольше, то потеряют больше, чем получат.
Пришла Вечерня. На этот раз я увидел, как она проскользнула в мое окно. Когда мир вернется (если он вернется), я поставлю еще одного часового в саду. Или решетки на этих окнах. Решетки были бы более практичны, я полагаю, но я не могу забыть, как я ненавидел решетки на окнах дома авгура.
Я сказал ей, что мы выйдем через несколько часов, и пока я хотел бы поспать. Она сказала, что тоже хотела, но сестры-жены ей не позволили. Она спросила, кто разбудит нас, когда придет время, и я ответил, что проснусь сам.
И вот я встал. Мы скоро уходим. Я разбужу Вечерню и дам ей записку, которую приготовил, чистый лист бумаги с печатью. Она выйдет через окно, принесет записку часовому у моей двери и потребует, чтобы ее впустили. Он откажется. Я открою свою дверь (делая вид, что их голоса разбудили меня), посмотрю на ее записку, оденусь и уйду с ней. Мы встретим главного садовника у нижних ворот.
Просто написав эти слова, я вспомнил о саде в моем мантейоне. Мы, мелюзга, называли его «сад патеры Щука», а потом, почти без паузы, чтобы перевести дух, «сад патеры Шелка». Едва сделав еще одну паузу, мы стали старыми, сад превратился в руины (я все равно просидел там некоторое время), а то место, где некий безымянный авгур давным-давным разбил свой сад, находится в сотне тысяч — или в каком-нибудь таком же нелепом числе — лиг отсюда. «Неужели ты думаешь, что мужчина твоего возраста найдет себе другую женщину, такую же молодую, как она? — спросил меня Крайт. Он, конечно, хотел, чтобы она была на посадочном аппарате, теперь я это знаю. — Или такую же красивую?» Стараясь быть галантным, я сказал ему, что нет других женщин столь же красивых, как Саргасс.
И здесь их тоже нет.
Вечерня так же молода — я бы не удивился, если бы она оказалась на год или два моложе. Крапива никогда не была красивой или даже хорошенькой, но мое сердце таяло каждый раз, когда она улыбалась. Оно бы снова растаяло, если бы я увидел ее улыбку сегодня ночью.
Я должен добыть игломет, не отнимая его у того, кто будет использовать его против врага.
Мы не можем сдаться. Я не могу. Поскольку я не мог оставить Хряка слепым, эти люди смогли привести меня сюда, и я потерял все шансы на успех, которые у меня могли быть. Вы можете возразить, что я им ничего не должен, и в каком-то смысле я верю, что это правда; но сказать, что я им ничего не должен, — это одно, а сказать, что они заслуживают быть ограбленными, изнасилованными и порабощенными, — совсем другое.
Все это время я старался быть для них Шелком. Я думал о Шелке день и ночь — что бы он сделал? Что бы он сказал при таких обстоятельствах? На основании каких принципов он бы принял свое решение? Но на каждый такой вопрос есть только один ответ: он будет делать то, что правильно и хорошо, и, если возникнет сомнение, будет действовать против своих собственных интересов. Вот так должен поступать и я.
Я и буду. Я постараюсь быть тем, кем он пытался быть. В конце концов, ему это удалось.
Я расхаживаю взад и вперед по этой большой спальне. Эту роскошную спальню мои угнетатели построили для меня. Расхаживаю в тапочках, чтобы не разбудить Вечерню и не дать охраннику у моей двери понять, что я проснулся. Когда я пришел сюда, я был пленником — пленником, которого уважали, это правда. Хари Мау и его друзья относились ко мне с большой добротой и даже почтением, но я все равно был пленником. Я знал это, и они тоже.