После первой развилки нашим главным препятствием стало течение, с которым мы мало что могли поделать. Даже в низовьях, где его почти не было видно, оно медленно несло баркас назад к Уичоту, хотя вода казалась совершенно неподвижной. После первой развилки нам пришлось красться вдоль одного берега или другого, а это означало, что мы не могли лавировать. Приходилось ждать хорошего, сильного ветра хотя бы в четверть кормы или ползти вперед на веслах. Не раз и не два мы так ждали, ползли и снова ждали по нескольку дней подряд. Бывали даже случаи, когда я делал триста шагов вверх по реке (максимальное расстояние, на которое у нас хватало веревки) и привязывал блок к дереву, после чего мы — Бэбби и я — тащили баркас вперед. В течение всего путешествия я не помню хорошего, сильного, благоприятного ветра, который длился бы целый день.
В долгие часы безделья мы с Саргасс стали более близки, чем когда-либо прежде, даже более близки, чем в те первые идиллические дни, когда ее бедная культя руки еще не зажила и она признавалась мне, что пальцы, которых у нее больше не было, касались чего-то твердого или мягкого, гладкого или шершавого.
Теперь все было не так; если эти мягкие и грациозные призрачные пальцы что-то нащупывали или гладили, я об этом не знал; но она рассказывала о своей жизни под морем, о людях, которых она там знала и любила, или знала и боялась (не все и даже не большинство из них реально существовали, я полагаю), о пресноводных источниках на морском дне, из которых она пила, о шалостях, которые она разыгрывала с ничего не подозревающими мужчинами в лодках, и о домашних животных, которых она приручала, но в конце концов бросала, теряла или съедала.
— Тогда это казалось мне совершенно нормальным, — сказала она, и в глубине души я знал, что она до сих пор так считает, что жизнь на борту баркаса вместе со мной казалась ей отклонением от нормы. — Я знала, что большинство людей живет на земле, и, кажется, где-то за ушами у меня было ощущение, что я тоже там жила, давным-давно. Но я думала об этом не слишком много.
С минуту она молчала, глядя на последние отблески солнца на воде.
— Вокруг Матери были определенные места, где я спала, и я заходила туда, когда темнело. После наступления темноты море становится более опасным. Чаще всего ты не видишь голодных существ, пока не наткнешься на них, или они не наткнутся на тебя, и у многих из этих голодных существ есть способы видеть в темноте с помощью звуков, которые я не могу испускать.
Казалось, она затаила дыхание, вглядываясь в лесные тени:
— Поэтому, когда темнело, я отправлялась в одно из моих спальных мест. Вода в них всегда была теплая и тихая, с запахом Матери. Я сворачивалась калачиком и засыпала, зная, что Мать такая большая, что ее ничто не пугает, и что большинство опасных существ и людей боятся ее. Ты, наверное, думаешь, что это было ужасно. Но тогда это не было ужасно. Это было очень, очень приятно.
Бэбби лежал рядом с ней, положив подбородок ей на бедро и смотря на нее глазами, похожими на две темно-красные бусинки, которые ужасно старались растаять, хотя и были созданы для маниакальной свирепости.
— Земля была для меня чем-то похожим, когда я вообще о ней думала. Похожей на темноту, я хочу сказать. Я чувствовала, что там, наверху, всегда темно, и люди там совсем не люди, что они не настоящие люди. Но Мать не была человеком. Разве это не то, что ты говоришь? — Чувствуя себя очень похожим на Бэбби, я кивнул.
— Она всегда казалась мне человеком. До сих пор кажется, и я думаю, это потому, что в море быть человеком означает что-то другое. В море это означает говорить. Если ты говоришь, ты — человек, так же как она и я, потому что в море много шума, но не очень много говорящих голосов. В таком месте, как тот город, где мы остановились в ожидании базарного дня, так много людей все время разговаривают, что никто не хочет больше слушать никаких разговоров. Здесь быть человеком означает что-то другое, например ходить на задних лапах.
Я улыбнулся:
— Люди-цыплята?
— И иметь две руки и две ладони вместо крыльев. Так что я почти человек. Разве не так? — Она начала расчесывать свои длинные золотистые волосы, держа гребень во рту, когда ей требовалась рука для других дел.
— Твои волосы меняют цвет, — сказал я ей.
— Когда они мокрые. Тогда они выглядят черными.
— Нет. Когда они мокрые, то выглядят золотисто-коричневыми, как то прекрасное старое золото, которое ты надела для меня, когда впервые поднялась на борт.
Она рассмеялась, довольная:
— Но когда я погружаюсь глубоко, они черные.