— Если ты опустишься достаточно глубоко, я полагаю, так и должно быть. Но теперь они меняют цвет, и каждый цвет красивее предыдущего и заставляет меня забыть о последнем и желать, чтобы они всегда оставались нового цвета.
Я посмотрел на гребень и на переливы цвета, которые он рождал в волосах:
— Тут есть и золото, такое бледное, что оно почти как серебро, как то кольцо, которое ты мне подарила, а еще есть чистое желтое золото, красное золото и даже рыжевато-коричневое золото, цвет твоих волос, когда они мокрые; в первые дни я считал, что твои волосы всегда рыжевато-коричневые.
— Тогда я еще много времени проводила в воде, — задумчиво сказала она.
— Я знаю. А теперь ты ее боишься, даже когда ловишь для нас рыбу. Я вижу, как ты нервничаешь, прежде чем войти, решиться, как говорят люди.
— Я не боюсь утонуть, Рог. Я не могу утонуть, даже если захочу. Иногда я жалею, что не могу.
Хотя я и не слишком умен, но понял, что она имела в виду.
— Ты бы умерла. — Я постарался, чтобы мой голос прозвучал мягко. — Разве это не хуже, чем вернуться к своей прежней жизни в море?
Мы смотрели, как Крайт тянет за носовой фалинь, чтобы тот подтащил баркас поближе к берегу, потом выходит на бушприт, спрыгивает вниз и исчезает среди густых деревьев. Солнце уже опускалось за горы, окутывая реку, ставшую нашим витком, безмолвными пурпурными тенями.
— Он один из них, не так ли? — Саргасс вздохнула и убрала гребень.
— Один из кого?
— Один из тех тварей, что охотятся по ночам, тех, которых я так боялась, когда спала в Матери.
Не зная, что сказать, я промолчал.
— В скалах была пещера, в которой я когда-то играла. Я, наверное, уже говорила тебе.
Я кивнул.
— Я всегда говорила, что буду спать там. — Она снова тихо рассмеялась. — Я всегда была очень храброй в дневное время. Но когда темнота начинала подниматься из глубин, я плыла обратно к Матери так быстро, как только могла, и спала в одном из тех мест, где спала с самого детства. Я знала, как много чудовищ там, в темноте, даже если у меня не было для них названий, и именно сейчас мне пришло в голову, что Крайт — один из них, даже если у меня для него нет никакого имени, только Крайт.
— Понимаю, — сказал я, хотя и не был в этом уверен.
— Он спит весь день, даже больше, чем Бэбби, и почти ничего не ест. А ночью он охотится, и ему приходится есть все, что он ловит, потому что он никогда ничего нам не приносит.
— Иногда приносит, — возразил я.
— Этого маленького крабика. — Она презрительно отмахнулась от крабика. — Мне он кажется человеком, а тебе — нет.
Это застало меня врасплох. Я не знал, что сказать.
— У него две ладони и две руки, и он ходит прямо. Когда бодрствует, он говорит больше, чем мы оба вместе взятые. Так почему ты думаешь, что он не человек?
Я попытался сказать, что считаю Крайта полностью человеком, и что он на самом деле такой же человек, как и мы, — но попытался сделать это без прямой лжи, заикаясь, запинаясь и отступая от только что сделанных утверждений.
— Нет, ты так думаешь, — сказала мне Саргасс.
— Может быть, дело только в том, что он так молод. На самом деле он немного моложе моего сына Сухожилия, и, честно говоря, Саргасс, мой сын Сухожилие и я грызлись друг с другом чаще, чем мне хотелось бы помнить. — Я сглотнул, собираясь с духом, чтобы выложить всю ложь, которую могла потребовать ситуация. — И он выглядит как Сухожилие...
Новый голос — собственный голос Сухожилия — спросил:
— Как я? Кто?
Я так быстро повернул голову, что чуть не сломал себе шею. Сухожилие стоял почти рядом, опасно выпрямившись в одной из маленьких лодочек, сделанных из выдолбленных бревен, которыми пользовались местные жители.
— Крайт, — ответила ему Саргасс так, словно знала его всю свою жизнь.
Сухожилие взглянул на нее, беспомощно сглотнул и посмотрел на меня, явно не желая разговаривать с женщиной, чьи глаза, губы и подбородок потрясли его, как ураган.
Я спросил, не хочет ли он подняться на борт.
— Она... она не будет против?
— Конечно, — сказал я ему, поймал веревку из плетеной шкуры, которую он бросил мне, и закрепил ее.
Если бы вы спросили меня часом раньше, я бы сказал, что был бы рад увидеть любое лицо или услышать любой голос с Ящерицы, даже его. Теперь я видел и слышал его, и мое сердце упало. Здесь, в этом странном и удивительном городе Гаоне, я говорю себе (и я верю, что это правда), что я был бы очень рад снова увидеть Сухожилие таким, каким я видел его в тот вечер на великой холодной реке, которая течет через холмы на востоке Тенеспуска; но я знаю, что, если бы мои чувства застали меня врасплох здесь, как они застали меня там, я бы позвал своих охранников, велел бы им отвести его в сад и отрубить ему голову в любом месте, которое им понравится, лишь бы его не было видно из моего окна. Если бы он каким-то образом появился, когда Саргасс была на берегу в поисках убогих оранжевых фруктов, которые она дважды находила на полянах, оставленных старыми пожарами, я действительно считаю, что мог бы просто застрелить его и позволить оцепеневшим водам унести его труп с моих глаз. Я не могу себе представить, что потом произошло бы на Зеленой.