Он женился во второй раз и завел новую семью. У меня есть маленькие сводные братья, которых я никогда не видел.
Поймал одну! Хорошую, я полагаю. Я пропустил длинную нить через ее жабры и положил обратно в воду, как мы делаем на Ящерице.
Точно так я сделал на баркасе с синебрюхом, за которым гонялась Саргасс до тех пор, пока он не прыгнул на борт.
Мы миновали возделанные поля Гаона, а это значит, что я могу перестать беспокоиться о том, что меня узнают; некоторое время назад я видел последнюю повозку, запряженную последним карабао. Нади здесь спокойнее, хотя еще не застоявшаяся и не угрюмая. Она похожа на женщину, которая поет за работой.
Вечерня держит нас поближе к середине или там, где самое сильное течение, изо всех сил налегая всем своим небольшим весом на рулевое весло. «Хорош лодк, — повторяет Орев, а потом: — Рыб голов?» Берега заросли́ деревьями такой высоты, что я не могу разглядеть вершин гор. Они почти кажутся дикими деревьями Зеленой, хотя, возможно, горные пики всего лишь скрыты туманом. Как раз перед тем, как рыба клюнула, я увидел кое-что получше — зловолка, который пришел к реке напиться.
Это такой красивый виток, что мое бедное серое перо замолкает от стыда, когда я пытаюсь написать о нем.
Это перо точно такое же, как те, что я связывал в пучки по тринадцать штук для моего отца; я складывал каждый пучок плотно, хотя и не слишком, и завязывал узел мягкой синей бечевкой. Жаль, что я не видел пучок до того, как Вечерня разрезала его для меня и положила перья в старый пенал, который я взял с собой.
Конечно, мы продавали и такие пеналы, как этот. Я помню, как зашел вместе с отцом в маленький сарай фабрики, где их делали, и увидел там двух женщин, которые смазывали клеем кожу и картонные футляры, а также вощеные деревянные формы, в которые их укладывали, пока клей не высохнет. Мы могли бы выбрать коричневый или черный, сказал нам человек, который нанял этих женщин, или любой другой цвет, который бы мы хотели, даже белый. Но нам лучше иметь в виду, что пенал скоро будет испачкан чернилами. Лучше всего, сказал он, выбрать темный цвет, чтобы не было видно чернильных пятен.
Отец заказал черные (как тот, на котором я пишу), желтые и розовые. Я думал, что он поступил очень глупо, но желтые и розовые продались первыми, купленные матерями маленьких девочек нашей палестры.
Почему мы ведем войну, когда этот виток так широк? Я думаю, это потому, что правители, вроде меня в Гаоне, живут в городах. Здесь так много людей, очень много. И много ферм — меньше, чем людей, но все же очень много. Люди, дома и животные, которые на самом деле являются рабами, хотя мы их так не называем.
(Кабачок тоже не называл своего приказчика рабом, как не называли рабами и людей, которые носили его яблоки и муку на мой баркас.)
Покупать и продавать. Продавать и покупать, не обращая внимания на деревья в лесу или на склоны гор. Если бы мы были поумнее, то дали бы правителям всех городов по палке и ножу на каждого и сказали бы им, что мы с радостью возьмем их обратно, когда они объедут весь виток, как это сделал Орев.
Я могу описать дерево или зловолка, но только не Синюю. Возможно, поэт смог бы ее описать. Не я.
Не имея лучшего занятия, чем ловить рыбу и следить за медленными изменениями реки, я думал о своих сыновьях — о Крайте на посадочном модуле, в частности. Его поймали и заставили открыть рот. Я спас его и думал, что потерял навсегда, когда он присоединился к другим инхуми, забаррикадировавшимся в кокпите. Как бы мне хотелось, чтобы он был сейчас здесь, в этой маленькой лодке, со мной и Вечерней.
Вечерня спрашивает, можно ли будет остановиться, когда она увидит поляну. Она говорит, что хочет приготовить для нас рыбу и немного риса. Если я хоть немного разбираюсь в женщинах, на самом деле она хочет попробовать кастрюли и сковородки, которые купила для нас; их хватило бы, чтобы приготовить еду для всех мужчин на большой лодке Стрика. Во всяком случае, я сказал, что можно; пройдет несколько часов, прежде чем она увидит идеальное место, и, я уверен, мы оба будем голодны.
Бэбби, без сомнения, был моим рабом. Я мог бы привести его на рынок и продать. Но он нисколько не возражал против своего рабства и таким образом освободил себя, освободив свой дух. Он был моим рабом, но мог сбежать в любой момент, когда мы были на реке, просто прыгнув в воду и поплыв к берегу. Если уж на то пошло, он мог бы сбежать еще легче в любом из тех многочисленных случаев, когда я оставлял его охранять баркас. Ему никогда не нравилось оставаться одному, но он все равно охранял баркас, как ему было велено.