Он был моим рабом, но в глубине души мы были товарищами, которые делили пищу и помогали друг другу, когда могли. Я мог видеть дальше и лучше, хотя он, возможно, и не осознавал этого; он мог бегать и плавать гораздо быстрее, а также лучше слышать. У него был более острый нюх. Я владел речью, и, несмотря на все, что сказала Саргасс, Бэбби мог только понимать сказанное. Но это не имело значения. Он был сильнее меня и гораздо храбрее, и мы должны были поддерживать друг друга, а не хвастаться своим превосходством. Что бы он подумал об Ореве, спрашиваю я себя?
И что бы Орев подумал о нем? Хорош вещь? Хорош хуз?
Неужели это мой Орев, которого я люблю, мой Орев, вернувшийся ко мне через год с лишним, настоящий Орев? Неужели это и есть та самая прирученная ночная клушица, с которой я играл мальчишкой, ожидая в селлариуме Шелка заслуженного наказания, которое так и не последовало?
— Орев, почему ты вернулся ко мне? — спросил я его.
— Найти Шелк.
— Я не патера Шелк, Орев. Я говорил это тебе — и всем остальным — снова и снова. — Мне следовало бы попросить его найти для меня Шелка, но я уверен, что он не сможет этого сделать, пока не найдет способ вернуться в Виток, а я не хочу потерять его снова. — Где ты был, Орев?
— Искать бог.
— Понимаю. Пасошелк? Кажется, так его назвал хирург. Ты нашел его и поэтому вернулся ко мне?
— Найти Шелк.
— Ты же знаешь, что свободен. Патера Шелк не посадит тебя в клетку, и я тоже. Все, что тебе нужно сделать, — улететь на эти деревья.
— Летать хорош! — Он перелетел с моего плеча на плечо Вечерни и обратно — наглядная демонстрация.
— Верно, — сказал я ему. — Ты умеешь летать, и это замечательное достижение. Ты можешь парить над облаками самостоятельно, точно так же, как мы это делали на дирижабле Тривигаунта. Я тебе завидую.
— Хорош лодк!
— Я возьму управление на себя и дам тебе возможность отдохнуть, если ты присмотришь за моей удочкой, — предложил я Вечерне, но она отказалась:
— Ты не остановишься, каким бы красивым ни было место, а я голодна.
— Ты никогда не голодна, — сказал я ей. Должно быть, иногда она голодна, и она была очень голодна, когда мы в первый раз разговаривали с пленными из Хана, которых захватил Хари Мау; но она никогда не говорит о том, что голодна, и не признается в этом, когда я спрашиваю. Поставь перед ней жареную птицу, и она возьмет крылышко, очистит кости до блеска и объявит себя удовлетворенной.
Как все зеленеет после дождей!
Мы остановились здесь, чтобы приготовить рыбу и рис, и решили сегодня не плыть дальше. Мы покинули Гаон еще до тенеподъема и вряд ли найдем другое столь же приятное место, как это. Теперь это крошечный остров, я назову его островом, хотя я уверен, что он был частью берега реки до дождей. Должно быть, река время от времени затапливает его и смывает любые деревья, которые пытаются укорениться на нем; здесь есть только эта мягкая зеленая трава, усыпанная маленькими цветами всех мыслимых цветов, которые расцветают в момент окончания сезона дождей и дают семена в мгновение ока.
Я изучал цветы, чуть ли не уткнувшись носом в мягкую, богатую почву, которая их питает. Сказать, что они просто фиолетовые и синие, было бы совершенно неверно; они — все оттенки того и другого, и даже больше, некоторые — синие, как небо, а некоторые — пурпурные, как вечер, опускающийся на море. А также красные (различные оттенки красного, я должен сказать), желтые, оранжевые, белые, кремовые и даже темно-рыжие. Розовые и желтые — самые привлекательные из всех цветов; женщины, купившие те пеналы, были правы.
Я смотрю на спящую Вечерню и снова думаю: желтый и розовый — самые красивые цвета. Мы готовили, ели и занимались любовью среди цветов. Я поймаю еще пару рыб, пока она спит. Мы поедим во второй раз под звездами и уснем. Встанем рано и отправимся дальше. Хотел бы я быть уверен, что Новый Вайрон находится на берегу моря, к которому ведет наша Нади. Я верю, что так и должно быть, но не могу быть в этом уверен.
Глава шестнадцатая
СЕВЕРО-ЗАПАД
Орев присоединился ко мне. Каким-то образом это дало мне возможность сесть, растереть ноги и писать, пока не кончатся эти несколько листов. Я не стану рассказывать тебе, где я нахожусь или как обстоят дела со мной. Я не знаю, где нахожусь и что со мной происходит.
Едва солнце село, как я почувствовал их крылья. Я пишу «почувствовал», потому что на самом деле никто не может их услышать. Во время полета они издают не больше шума, чем совы. Взглянув вверх, я увидел двоих, так высоко, что их освещало солнце, хотя его свет уже исчез с нашего острова.