— Тогда скажи столько, сколько сможешь. — Она никогда не просила об этом раньше.
— О нем самом? Он был инхуму. Мы называли его Крайт, и мы с Саргасс звали...
— Это та женщина, которая поет?
— Да, хотя сейчас она не поет. — Я попытался собраться с мыслями.
— Сначала это была просто ложь, Вечерня. Надо было что-то сказать людям в Уичоте и Паджароку, которые хотели знать, почему Крайт летит с нами. Это оставалось ложью до тех пор, пока не было никакой опасности для Крайта, кроме меня, и никакой для меня, кроме Крайта. Но, как только посадочный аппарат взлетел, все изменилось, и мы с Крайтом обнаружили, что лгали друг другу — он действительно стал мне сыном.
— Обними меня.
Я уже обнимал ее, но сейчас обнял еще крепче.
— Мы были в грузовых отсеках. Они никогда не предназначались для пассажиров, но их можно было герметизировать, я полагаю, потому что Экипажу иногда приходилось перевозить животных, и, конечно, инхуми должны были сохранить нас живыми, иначе мы бы не представляли никакой ценности. Они контролировали переднюю часть посадочного аппарата с тремя рабами-людьми из Паджароку, которые, предположительно, должны были управлять им. У рабов были карабины, а у инхуми — иглометы, у некоторых из них.
Я ждал, что она спросит меня о Паджароку, но она не стала.
— Крайт попытался направить посадочный аппарат к Витку, но не смог — было уже слишком поздно. Он пообещал мне, что нас с Сухожилием не осушат. На Зеленой у них есть тысячи рабов-людей, кровь которых они берут редко, пока рабы могут работать и сражаться за них.
Вечерня задрожала в моих объятиях.
— Крайт сказал мне, почему она им необходима, когда лежал при смерти. Он не собирался давать мне власть над ними, ты же понимаешь. Я уверен, что он не думал об этом в свои последние минуты. Он думал о том, что связывало его со мной, а меня с ним — о кровной связи между нами.
Она ничего не ответила.
— Долгое, долгое время я тоже не понимал, что он сделал. Если бы я понял силу тайны Крайта, пока мы с Сухожилием были на Зеленой, все могло бы пойти по-другому.
— Нет плачь, — потребовал Орев, сидевший на моем колене.
— Прости, но я ничего не могу поделать. Возможно... Возможно, на самом деле я это понимал. Но тогда... Крайт только что умер, и я чувствовал, что предам его. И не успел я опомниться, как стало слишком поздно. — И я тихо добавил: — Я все еще чувствую, что предаю его, в каком-то смысле.
— Расскажи мне, — прошептала Вечерня. — Ты должен сказать мне, мой муж. Мой единственный любовник. Сегодня вечером ты должен открыть мне тайну.
— Однажды я наблюдал за людьми, у которых была плетеная фигура одного из барахтунов, на которых они охотились. Двое влезли в нее и так шли, а двое других прятались за ней. Именно так, должно быть, поступали инхуми до того, как Исчезнувшие люди добрались до Зеленой, — придавали себе вид животных, на которых охотились, маскировали свой запах, смазывая себя экскрементами своей жертвы, издавали те же самые крики и двигались так же, как и их жертва, пока не оказывались достаточно близко, чтобы ударить.
В этот момент они издавали наши собственные человеческие крики или что-то вроде них, разговаривая между собой высоко в воздухе, их голоса были слабыми, высокими и плывущими. Хотел бы я знать, слышат ли они меня?
— Если бы только мы достаточно заботились друг о друге. Если бы все мы любили друг друга достаточно сильно, они бы вернулись в такое состояние. Мы бы по-прежнему считали их ужасными созданиями, и они все еще были бы опасны, как крокодилы в нижнем течении этой реки. Но они были бы ничуть не хуже.
— Так вот в чем тайна, о которой ты говорил?
— Нет. Конечно, нет.
Я знал, что они кружат над нами, и иногда летели так низко, что я мог чувствовать ветер от их крыльев на своем лице. Я решил, что они вполне могут подслушать все, что мы говорим, и посоветовал себе помнить об этом каждый раз, когда буду говорить.
— Ты должен мне сказать! — потребовала Вечерня.
— Не должен... и это правда, факт нашего положения. Они знают, что я знаю; я доказал им это. Они также знают, что ты не знаешь — ты знаешь, где похоронены другие инхуми, но не знаешь тайну, а они умрут, защищая ее. Они должны убить меня или подумать, что убили, хотя я поклялся никогда не открывать ее.
Она начала протестовать, и я заставил ее замолчать поцелуем.
Когда мы оторвались друг от друга, я сказал:
— Они не должны убить тебя, по нынешней ситуации. На самом деле, если бы они собирались убить тебя вот так, без причины, я бы счел себя вправе рассказать тебе тайну. — Это была ложь, и, возможно, последняя, которую я когда-либо скажу, последняя ложь из стольких тысяч. Надеюсь, что это так.