— Мудрый человек может писать, — сказал я, — но он не будет писать так, как я. То есть он не станет записывать события своей жизни. Он подумает, что их может прочесть какой-нибудь невинный человек, который будет смеяться до истерики. Мудрый человек никогда не причиняет вреда другому, если у него нет намерения это сделать.
— Хорошо сказано. — Инклито выпрямился. — Я сам старый трупер.
Я почтительно сказал ему, что это очень почетное занятие, но никогда не было моим.
— У вас есть рана.
Я посмотрел вниз, боясь, что рана в боку снова кровоточит и пачкает мою сутану.
— И там тоже? Я имел в виду ваш глаз. — (Я должен найти тряпку и завязать глаз, как делал Хряк.) Увидев выражение моего лица, он продолжил: — Мне очень жаль. Нехорошо, когда тебе напоминают.
Его собственное широкое квадратное лицо тоже обезображено, но каким-то кожным заболеванием. Это не то лицо, которое привлекает женщин; но мужество, честность, сила и ум проявляются в нем очень ясно. Сейчас я сижу здесь и жду, когда он пригласит меня на ужин; я знаю о нем очень мало, но, из того, что видел и слышал, думаю, что он, вероятно, человек, который долго нес тяжелую ответственность и работал больше, чем заставлял работать других.
Мы проговорили час или больше, каждый из нас пытался узнать побольше о другом. Сомневаюсь, что есть какой-либо смысл записывать все это здесь. Я старался говорить о себе как можно меньше, потому что не хотел, чтобы он знал, как плохо я справился со своей задачей. Инклито был, по крайней мере, так же сдержан, потому что, как мне показалось, терпеть не мог хвастаться.
— Пока вы здесь, — сказал он мне с улыбкой, — вы должны вспоминать меня, когда будете проходить мимо воды. Наша канализация? Она моя.
— Вы ее спроектировали?
— Я сделал несколько набросков. Мы построили ее, но она не работала. — Он хихикнул. — Поэтому мы разорвали мои эскизы и переделали ее.
Похоже, он был и военным офицером.
— Вы пришли сюда пешком?
— Да, — ответил я.
— Где вы сегодня будете ужинать?
— Сомневаюсь, что я… Орев, успокойся! Я, конечно же, не планировал есть в каком-нибудь определенном месте.
— Вы думаете, будто я хочу, чтобы вы ели в моих канавах. — Он снова хихикнул. — В моем доме. Хорошо? В семь. Вы сможете прийти в семь?
Я сказал, что с радостью приду в семь, если он скажет мне, где это.
— Это долгий путь. Я вас сам отвезу. Где вы остановились?
«Остановились» — слово с довольно растяжимым значением, и я сказал ему, что «остановился» в лавке, где мне дали эту бумагу, и назвал имя маленькой улицы.
— Я знаю это место. Аттено, он вас приютил?
— Надеюсь, по крайней мере, что он меня не прогонит.
Инклито рассмеялся; у него хороший, громкий, раскатистый смех.
— Если прогонит, я покажу вам свою канализацию. Ту, которая не сработала и в ней всегда сухо. Было бы хорошее место для сна. Я заеду за вами в шесть, хорошо? Туда, где вы остановились.
И вот я здесь. Еще нет шести, но мне больше нечего делать, и лавочник, который очень любезен, позволяет мне сидеть у его окна и писать. Я полагаю, что являюсь своего рода живой рекламой. Я снова подмел его полы, как сделал это в уплату за свою десть бумаги, смахнул пыль и переставил несколько мелких предметов на его полках, которые стояли в некотором беспорядке — задачи моего детства. Я хотел бы связать ему перья в пучки, как делал для моего отца, но он уже связал их сам.
Жаль, что я не мог брать за нашу бумагу столько же, сколько он за свою. Мы с Крапивой были бы богачами.
То, что Инклито сказал о своих канализационных трубах, очень неприятно напомнило мне большую канализацию на Зеленой, под Городом инхуми. Если я собираюсь продолжить хронику своих злоключений (а именно этим я, кажется, и занимаюсь), то должен включить в нее и это, самое ужасное.
Сухожилие и остальные спали. Я сидел и размышлял о кратком визите Крайта, когда пришел Сосед. Он открыл дверь и не закрыл ее за собой, а я так погрузился в себя, раздумывая, стоит ли мне будить остальных и убеждать их бежать, пока они могут, что мне было трудно отвечать ему разумно.
— Ты наш друг? — Он улыбнулся и указал на кольцо Саргасс. Его голос был волнующим, но я не могу описать, почему: что бы он ни говорил, он словно говорил мне, что все плохое, что когда-либо случалось со мной, было шуткой.
— Да, — ответил я. — Я имею в виду, что хотел бы им быть.
Он снова улыбнулся. Хотя поля шляпы затеняли его лицо, я увидел, как блеснули его зубы.
— Тогда ты откроешь для нас канализацию? Мы просим твоей помощи.
Всеми фибрами души я хотел сказать, что открою, что я с радостью буду трудиться в его канализации всю оставшуюся жизнь, если это то, чего он хочет. Вместо этого я сказал: