— Нет, — говорит Мано.
— Конечно, — говорю я ему. — Ты устал, тебе просто хочется вернуться в свой лагерь и лечь спать. Приходит новый человек, и это он. Ты видишь его лицо, его глаза. Он поднимает свой карабин, чтобы выстрелить в тебя, и ты стреляешь в него.
— Нет, — говорит Мано. — Это было бы ложью. Боги узнают, капитан, и судья тоже узнает.
Я ухожу, и ко мне подходит мой сержант. Он осмотрел их ружья, из ружья Волто стреляли — в магазине пусто, чувствуется запах порохового дыма. Из карабина Мано не стреляли. Он говорит: «Мне сказать майору?» — и я отвечаю, что он должен это сделать, иначе это всплывет позже, и что тогда?
Затем я возвращаюсь к Мано, как и раньше, и говорю:
— Зачем ты поменял оружие? Это выглядит очень плохо.
— Я этого не делал, — говорит он, и вот что он рассказывает мне. Его брат подходит достаточно близко, чтобы разглядеть его, и направляет свой карабин на собственную грудь.
— У него такие длинные руки, — говорит Мано. — Я не думал, что он сможет это сделать, я не думал, что он сможет дотянуться до спускового крючка. Я начал смеяться. Я никогда себе этого не прощу. Я рассмеялся над ним, и это придало ему смелости нажать на спусковой крючок.
Мы еще не похоронили Волто, и он был мертв достаточно долго, чтобы окоченение прошло. Я взял его карабин, приставил к груди и протянул мертвую руку. Это был короткоствольный карабин, и Волто был высоким мужчиной с длинными руками. Держа свою руку прямо — вот так. Он мог бы это сделать.
Мано рассказал об этом судье на суде, и я высказался за него. Но дюжина труперов выступила против нас, сказав, что братья были врагами. Много раз каждый из них угрожал убить другого. Они любили его, и им было неприятно говорить об этом, но это была правда, и они дали клятву. Майор решил, что это простое дело, и велел мне повесить Мано.
На следующий день мы узнали, что война еще не закончилась. На тенеподъеме по нам ударил Полисо. Я отложил повешение не потому, что надеялся спасти Мано, а потому, что не мог выделить для этого людей. Два дня они держали нас в окружении. Это было худшее время для меня с тех пор, как умерла моя Зитта. Мы думали, что нас всех убьют, но решили сражаться до конца. Но лучше, если ты будешь сражаться до конца кого-то другого. Нам нужно было отправить сообщение в Бланко и попросить о помощи, но они душили нас, сомкнувшись плечом к плечу вокруг нашей позиции. Никто не понимал, как это можно сделать.
Я иду к майору.
— Того человека, который застрелил своего брата, я все еще держу взаперти, — говорю я ему. Никогда не стоит спорить с такими людьми, когда они уже приняли решение. — Позвольте мне отпустить его и отправить обратно с письмом. Если они убьют его, то сделают за нас грязную работу. Если он выкарабкается, то заслужит помилование.
Майор выдвигает всевозможные возражения, как я и ожидал.
— Хорошо, — говорю я, — если вы не хотите его посылать, позвольте мне отпустить его и вернуть ему карабин. Мне нужен каждый мужчина, а он хороший трупер.
Все произошло так, как я и ожидал. Мы послали его, и он прорвался, но получил пулю в живот. Когда я вернулся домой, он уже умирал. Я пошел к нему, и, если бы пришел на день позже, было бы уже слишком поздно. Я сказал ему, что он герой, что он спас нас всех, и его семья будет хвастаться им, пока Молпа не женится.
— Пока Молпа не женится и через год после этого. — Такими были мои точные слова. Я до сих пор их помню. И я говорю ему: — Двадцать лет, и я буду хвастаться детям моей Моры, что я был твоим офицером.
Помилование пришло, когда я сидел у его кровати — большой белый конверт от корпо с белой шелковой лентой и большой, толстой красной печатью; Мано был слишком слаб, чтобы ее сломать. Я открываю его и читаю ему, а он улыбается. Его лицо уже было желтым, как масло в маслобойке, но эта улыбка, она как нож в моем сердце.
— Кто угодно мог прорваться, сэр, — шепчет он мне. — Ничего такого.
Это не было «ничего». Это было так смело, как я никогда не видел, и я говорю ему об этом.
— Но застрелить брата, — шепчет он, — а потом получить прощение за это... Многим ли такое удавалось?
— Это ужасная история, сын мой, — сказала ему мать. — Инканто подумает, что мы здесь звери.
— Некоторые — да. — Инклито отхлебнул вина. — Звери есть в каждом городе.
— Значит, есть. Значит, есть. — Пожилая женщина кивнула, лицо ее помрачнело, и она пригладила волосы рукой такой белой и тонкой, что мне показалось, будто я почти могу видеть сквозь нее. — Я рада, что ты упомянул об этом, сын мой. Я ломала голову над историей, которую вы с Морой еще не слышали, и эта напомнила мне одну.