Вы уже поняли, что было до этого, я уверена. Джойозо нашел эти сапоги и надел их, когда поехал на охоту. Высохший яд из клыка медленно проникал в его ногу, пока не остановил сердце. Бедняга Соленно тоже нашел их в дальнем углу стенного шкафа, который теперь принадлежал ему, и надел, когда пошел посмотреть на грязное поле моего отца.
Все это просто и разумно, скажете вы. Я старше любого из вас, и мне кажется, что есть еще что сказать. Турко отомстил за себя, как и предупреждал стрего. Вы когда-нибудь видели другого человека, который напоминал бы вам себя?
Никто? А как насчет тебя, Фава? Инканто?
Вы качаете головами. Видите ли, мы никогда не встречаем таких. Мне много раз говорили, что такая-то женщина выглядит в точности как я. И я навещала ее, говорила с ней и уходила, чувствуя, что никто не может быть похож на меня меньше. Так было и с Турко. Моей матери и мне Джойозо и Соленно казались очень похожими на Турко. Но самому Турко они напомнили бы Каско. Как и Каско, они были соперниками за мою руку. И носили сапоги одного размера.
— Прекрасная история, — сказал я ей, — одна из лучших, которые я когда-либо слышал.
— Мне пришлось пережить ее, — ответила она, — и гораздо лучше слушать такие истории, чем жить в них, уверяю вас, хотя все закончилось так счастливо. Будем надеяться, что ни одной из этих девушек не придется испытать подобное.
Вошла веселая круглолицая молодая женщина в грязном фартуке и сообщила нам, что ужин готов. Инклито вскочил со стула:
— Замечательно! Я умираю с голоду, Онни. Ты приготовила для меня что-то особенное?
— Мы думаем, тебе понравится, — сказала она, подмигнув, и мы, все пятеро, последовали за ней в большую столовую, где в камине горел огонь и все четыре четверти годовалого бычка вращались на вертеле. Инклито сразу же пожаловался на жару и открыл два окна, и, по правде говоря, я бы не огорчился, если бы он открыл еще два, хотя Фава поменялась местами с Морой, чтобы сесть поближе к огню.
Мать Инклито поплотнее натянула шаль на плечи:
— Теперь ваша очередь, Инканто. Мы постараемся передавать еду тихо, чтобы вы могли говорить.
Инклито протянул мне бутылку вина. Я поблагодарил его и снова наполнил свой стакан.
— Я очень рад, что история матери нашего хозяина предшествовала моей, — начал я, — потому что до сих пор я пытался придумать такую, которая могла бы победить. Выслушав ее, я понимаю, что у меня нет никаких шансов, и я могу рассказать любую глупую историю, какую захочу. Именно это я и собираюсь сделать, но сначала у меня есть вопрос ко всем вам. Сейчас я не рассказываю свою историю, так что вы можете ответить мне вслух и сказать все, что захотите. Знаете ли вы кого-нибудь, кто вернулся живым из Зеленой?
— Никто не может туда попасть, — сказала Мора. — Нужно иметь свой посадочный аппарат, который вы могли бы заставить повиноваться вам.
— Разве не оттуда приходят инхуми? — добавила мать Инклито. — Так все говорят, и люди, которые отправились туда из Витка, все мертвы.
Я посмотрел на Фаву, которая покачала головой.
— Как кто-то может знать, где был кто-то другой? — пророкотал Инклито.
— Насколько вам известно, — ответил я.
— Я думаю, может быть... нет. — Он покачал головой. — Насколько мне известно, нет.
— Эта история о человеке на Зеленой, — сказал я им. — Я не прошу вас принять ее за правду. Если вам понравится слушать ее сегодня вечером, для меня этого будет более чем достаточно.
Здесь я должен был бы изложить свою собственную историю, но я уже устал писать. Я оставлю это на следующий раз — вместе с возвращением Орева, что на самом деле было довольно забавно. Но прежде чем я закрою этот старый пенал, который отец наверняка оставил для меня, я хотел бы записать очень странный сон, который видел прошлой ночью в лавке. Я хотел бы знать, что он означает, и если я не напишу о нем в ближайшее время, то, скорее всего, забуду его.
Я снова сидел посреди ямы, как это делал в течение многих часов. Рядом со мной лежал экземпляр Хресмологических Писаний, студенческий экземпляр, толстый и маленький, на очень тонкой бумаге. Подумав, что я мог бы подготовить свой разум к сцилладню, я поднял его и открыл. Напротив страницы с текстом красовалось изображение Сциллы в красном, и, пока я изучал смежную страницу, богиня изо всех сил пыталась вырваться из него. Я подумал: «О, да. То, что мне кажется картиной, для нее является мембраной, смазанной жиром кожей, туго натянутой на Священное Окно». В моем сне эта странная мысль показалась мне совершенно верной и совершенно обыкновенной, чем-то таким, что я знал всю свою жизнь, но упускал из виду.