Я признался, что он прав.
— По ту сторону моря есть еще один континент. Вы знаете об этом? Я понимаю, что мы здесь далеко от моря.
— Должен быть, — сказал Инклито, — или задняя сторона этого. — Он начертил круг в подливке на своей тарелке.
— Тамошние люди называют Исчезнувших людей Соседями. Они сознают, что живут рядом с ними, и дали им имя, которое это отражает.
Я перевел дух, сознавая, что съел слишком много, и сознавая также, что впереди еще много еды, хотя и решил не прикасаться к ней:
— Что касается меня, то я ходил с ними и сидел у их огня. Таким образом, я знаю, что они существуют. Они ушли в другое место — нашли новый дом, вращающийся вокруг другого короткого солнца. Но у них есть наше разрешение возвращаться в наш виток, когда они захотят.
Брови Фавы поползли вверх:
— Кто дал им разрешение? — В тот момент я слишком хорошо осознавал, что эти густые светлые брови на самом деле были не более чем пятнами краски, нарисованными на ее лбу.
— Я.
— А вы там бывали? — захотела узнать Мора. — На континенте по ту сторону моря?
Изучая ее широкое, грубое лицо, такое серьезное и сосредоточенное, я понял, что она вовсе не так некрасива, как мне показалось вначале. Ее лицо проигрывает по сравнению с лицом Фавы, и она более чем слегка полновата даже для своего немаленького роста; но за большим крючковатым носом и широким ртом скрывается намек на красоту ее бабушки.
— Какая разница, скажу ли я, что был или что не был? — спросил я ее. — Если я солгал вам о том, что сидел с Соседями у их огня, то могу солгать и о своих путешествиях, не так ли? Рыбаки лгут о своей рыбе, а путешественники — о чужих городах, которые они посетили, или, по крайней мере, у нас, путешественников, определенно есть такая репутация.
— Как вас звали до того, как вы пришли сюда и стали Инканто? — воскликнула Фава.
— Раджан, — сказал я ей. — У меня были и другие имена, но я думаю, что вы ищете именно это.
Она наклонилась ко мне, так стараясь произвести на меня впечатление своей искренностью, что даже позволила своим сине-зеленым глазам блеснуть в свете свечей:
— Я не ищу вас, Инканто. Серьезно.
— Вы и есть стрего! — воскликнула мать Инклито.
— Вовсе нет, мадам. Но я намерен вылечить вас, если смогу. Если кто-нибудь снабдит меня бумагой, когда эта превосходная трапеза закончится, я напишу вам несколько инструкций. Они не будут трудными, и, если вы будете следовать им в точности так, как я их изложу, я думаю, что вы скоро заметите улучшение своего состояния.
То, что произошло дальше, было настолько нелепо, что я колеблюсь, рассказывая об этом. Через открытое окно влетел Орев, обогнул стол и уселся мне на плечо, прокаркав:
— Птиц взад. Плох вещь!
Глава пятая
В ДЖУНГЛЯХ ЗЕЛЕНОЙ
Аттено, торговец канцелярскими принадлежностями, снова разрешил мне переночевать в его лавке и снабдил меня тюфяком, который он купил сегодня для меня, подушкой, простынями и тремя одеялами; но вчера я так много спал (в бочке в переулке, когда лавка была открыта), что сегодня не могу заснуть. Пока не могу, надо писать.
Итак, я сижу на своем обычном месте у окна лавки, сжигаю масло Аттено в его лампе и пишу на бумаге, которую позаимствовал у него; все, что он дал мне раньше, я израсходовал, заканчивая описывать позавчерашний ужин у Инклито. Насколько я помню, я никогда не писал так много за один присест. Даже когда мы с женой сочиняли нашу книгу о Шелке, я никогда не писал так долго или так много без какого-либо перерыва или помехи.
С тех пор как Орев ворвался к нам, мало что произошло, хотя я получил два письма. Мой друг владелец лавки (я должен найти какой-нибудь способ отплатить ему за бумагу, которую я у него взял) был в восторге.
— Достойные люди пишут письма, — заявил он, стараясь скрыть свое удовольствие. — Это признак достоинства и хорошего образования. — Никто в Бланко не может коснуться бумаги пером, не положив в его карман маленькие серебряные квадратики, которые здесь называют «картбитами», и он очень хорошо это сознает. Поскольку этот бессвязный рассказ о своем путешествии обратно в Виток я начал с письма из Паджароку, воспроизведя то, что из него запомнил, я перепишу здесь и эти письма.
Двое молодых людей с огромными собаками на поводках только что прошли мимо магазина; увидев меня за этими круглыми стеклами, они отдали честь. У них были карабины, перекинутые через спину так же, как это делали наши труперы в Гаоне. Я ответил на их приветствия — и тотчас же, не пробормотав ни единого заклинания и не предложив Фелксиопе жизнь какой-нибудь несчастной обезьяны, я снова стал пятнадцатилетним, но отнюдь не самым молодым добровольцем генерала Мята. Один раз трупер — всегда трупер. Несомненно, Паук испытывал то же самое чувство или даже более сильное. Нам следовало бы кое-что добавить в нашу книгу, но теперь уже слишком поздно.