На третий день ко мне присоединился Сухожилие. Утром четвертого пришли еще трое, и еще шестеро после наступления ночи — шестеро, которые нашли нас благодаря моему свету, сиявшему сквозь самые густые джунгли. Потом все больше и больше, пока нас не стало сорок шесть.
Мы, сорок шесть человек, вернулись в Город. Я горжусь этим не меньше, чем патера Прилипала гордится тем, что привел майтеру Мята для переговоров с Аюнтамьенто. Мы потеряли больше половины нашей банды с тех пор, как отправились в путь, но мы многому научились, теряя их, и я привел их обратно, не потеряв ни одного.
— Бедн Шелк, — пробормотал Орев у меня на плече. И снова: — Бедн Шелк.
— Меня зовут не Шелк, — объяснил я людям, сидевшим за пределами чистого белого сияния моего света. — Меня никогда не звали Шелк. Когда-то Орев принадлежал человеку по имени Шелк, и теперь он использует это имя для меня.
Белый свет погас в моей руке, когда я заговорил. Крупный мужчина с добрым, некрасивым лицом, от которого мне хотелось улыбаться, сказал:
— На самом деле это был ты, Инканто? Ты был на Зеленой? Клянусь детьми Ехидны, так оно и было!
Я покачал головой и сказал ему, что это был кто-то другой, человек, чье имя я забыл, человек, который носил кольцо с белым камнем. Меня самого зовут Рог, что бы ни говорил Орев.
Они пробрались в Город инхуми ночью, двигаясь сначала через канализацию, затем через подвалы и нижние этажи разрушенных башен, путь к которым был разведан для них сыном предводителя. В конце концов, однако, они были вынуждены выйти на заброшенные, заваленные мусором улицы, где инхуми принимают облик мужчин и женщин, разыгрывая жуткую пародию на жизнь людей.
Прошел час, другой; им пришлось сражаться, и они сражались, хитрые, как зловолки, и свирепые, как рыси Мукор. Все дальше и дальше, пока они не нашли то место, где приземлился их посадочный аппарат. Его там не было, и, когда они увидели, что его нет, у них сердце разорвалось в груди.
Двое были потеряны в наступлении. Их предводитель также пытался сосчитать тех, кто погиб при отступлении, но они гибли слишком быстро. Наконец они снова добрались до канализации, и сражение прекратилось. Тогда он пересчитал их и насчитал двадцать семь, вместе с сыном и самим собой; но когда они шли по узкой скользкой дорожке над водой, он попытался назвать их имена и обнаружил, что может назвать только двадцать шесть. Он помнил и другие имена, имена мертвых людей и некоторых из тех, кто не вернулся к нему в джунгли. Он знал, что двадцать седьмой человек не может быть ни тем, ни другим.
Он боялся, что люди — рабы инхуми — будут поджидать их там, где канализация выходила из города; так оно и оказалось. Начался жаркий бой, в котором он был ранен. Его сын унес его обратно в темноту под Городом; когда сын вернулся на поле боя, предводитель почувствовал себя немного сильнее, сел и стал наблюдать за битвой, как тот, кто спокойно сидит в темном театре, наблюдая за представлением; он видел, как его люди пригибались и стреляли, извивались и подползали достаточно близко, чтобы использовать ножи. Среди них сражался молодой человек, которого он никогда раньше не видел, молодой человек с иглометом, который сражался так же храбро, как и самые храбрые.
Наступила ночь, и они ушли. Раненый, он уже не был их предводителем, но они несли его с собой, а он любил их и плакал. Молодой человек с иглометом тоже был ранен, как и многие другие; но когда их раны начали заживать, его раны (которые он никому не позволял лечить) с каждым днем становились все хуже. Он сказал, что был на другом посадочном аппарате и прятался в городе Инхуми, пока они не пришли.
Рабы инхуми преследовали их, вооруженные мужчины и женщины — в цепях и с пустыми глазами; и когда молодой человек больше не мог идти, люди, которые сражались рядом с ним, оставили его под изогнутыми серыми корнями, где он лежал, как в Великом мантейоне. Человек, который был предводителем, лежал рядом с ним.
— Это слишком тяжело для вас, Инканто, — ласково сказала мать моего хозяина. — Вы можете не продолжать, если не хотите.
— Будет еще хуже, если я не закончу рассказ, — сказал я ей, — но я постараюсь сделать все остальное как можно короче. Я и так уже слишком много болтаю.
Юноша лежал на земле, на голой черной почве Зеленой, ибо мало что может вырасти между чудовищными деревьями. Человек, который был предводителем, лежал рядом с ним, и ему казалось, что деревья и лианы склоняются к ним, чтобы подслушать их разговор, и плачут. Я не стану говорить вам, как высоки эти деревья и какова толщина их стволов; вы не поверите ни единому моему слову. Но я скажу вот что. Деревья, которые вы видели здесь, — кустарник по сравнению с ними, и корни многих больших деревьев на Зеленой могли бы вздыбить почву этой большой фермы от одного конца до другого и от одной стороны до другой, создавая холмы и долины на этой плоской земле. Есть животные, больше нас, которые зарываются в кору этих деревьев.