Страшная тоска по жизни, которую он должен был потерять, охватила его, когда монитор замолчал. Он снял кольцо, которое не так давно подарила ему Саргасс, и, сжимая его руками, которые не так давно были толстыми и сильными, стал молить всех богов, которых только мог вспомнить, чтобы они послали Соседа исцелить его.
Никто не пришел, его ноги были холодными и мертвыми. Он чувствовал смертельную жажду и в это мгновение ему показалось, что его обманули, что все его сыновья должны быть у его смертного ложа, и Крапива, которая была его женой, и сама Саргасс. И он поднял... Он поднял...
Фава протянула мне свой носовой платок, маленький квадратик ткани, едва ли больше перочистки, отделанный грубым кружевом, и Инклито сунул мне в руку грязную салфетку.
Он поднял кольцо Саргасс, приставил его к глазу и посмотрел сквозь серебряный круг на надвигающуюся бездонную тьму. Тогда он увидел виток как нечто маленькое и яркое, удаляющееся в ночь за звездами; и по непонятным причинам почувствовал, что яркий круг кольца может удерживать ночь на расстоянии.
Через кольцо его увидела Соседка и пришла к нему, лежащему в агонии. Он рассказал ей, что было у него на сердце, и, когда он закончил, она сказала:
«Я не могу сделать тебя снова здоровым, и, если бы я могла, ты бы все равно остался здесь. Однако я могу сделать для тебя кое-что другое, если захочешь. Я могу послать твой дух в кого-то другого, в того, чей собственный дух умирает. Если хочешь, я найду кого-нибудь в том витке, в котором ты родился. Тогда там будет один здоровый человек, а не два умирающих, один здесь, а другой там».
Это было все, что я сказал Инклито, Море и остальным в ту ночь; но я согласился и оказался на коленях у открытого гроба женщины средних лет. Мои руки, ладони, лицо и шея были в крови, возле моей руки лежал старый, сточенный нож, покрытый кровью. В бедном маленьком домике, где я стоял на коленях, больше никого не было, и почти все в нем было порвано или сломано.
Я встал и, оставив мертвую женщину в гробу, открыл дверь и вышел в виток. Было уже немного за полдень, насколько я мог судить по сужающейся линии Длинного солнца.
Глава девятая
ВТОРАЯ ИСТОРИЯ ФАВЫ:
ДЕВОЧКА НА ЗЕЛЕНОЙ
История Инканто произошла на Зеленой. Несчастливая история, мы все можем согласиться. Лично меня очень опечалила смерть Крайта, сына предводителя. Инканто никогда не рассказывал нам, как они познакомились и почему он усыновил инхуму. Это будет очень хорошая история, я уверена, и мне жаль, что меня не будет здесь, когда он ее расскажет.
Я собираюсь использовать эти же декорации. Поскольку никто из нас никогда там не был, это позволит моему воображению играть так, как оно хочет, и Зеленая будет подходящим местом для такой причудливой истории, как моя.
На Зеленой, в теплом темном месте, счастливо жила маленькая девочка. Она ничего не видела, потому что вокруг было очень темно, но она все равно ничего не знала о том, что такое «зрение», поэтому и не скучала по нему. Она почти ничего не слышала, хотя время от времени слышала какие-то звуки и даже удивлялась им. В этом теплом темном месте была еда, которую она пила всякий раз, когда была голодна.
Ее еда кончалась, а теплое темное место становилось все более и более тесным, пока ее руки, спина и голова не оказались прижаты к его стенкам. Девочке становилось все более и более неудобно. Но и это еще не все. Чем сильнее она прижималась к теплому темному месту, тем яснее понимала, что, хотя это и был весь ее виток, за ним находится другой виток — странный, холодный и пугающий. Ее уши слышали несколько звуков, как я уже сказала. Ее разум услышал больше — звуки похоти и голода, которые очень испугали ее.
Она допила остатки еды, и голод перестал быть для нее только звуком снаружи, он стал внутренней потребностью. Женщина из рассказа Салики, которую буря затащила в дымоход, много лет ела столько, сколько хотела, и больше не хотела двигаться. В случае с этой маленькой девочкой все было наоборот. Умирая от голода, она вскоре начала тосковать по другому месту, где снова была бы еда.
Это, видите ли, путь витка. Сытые остаются там, где они есть, если могут. Голодные — странствуют.
Я вовсе не хочу сказать, что меня плохо кормили за твоим столом, Салика, хотя завтра я уезжаю, чтобы вместе со своим отцом странствовать по чужим городам. Ты всегда была более чем щедра со мной и делилась не только едой, но и своей любовью, а твой сын заменял мне отца, пока я была с тобой. Тем не менее, я жажду увидеть других людей моей собственной крови. Надеюсь, вы поймете, что я чувствую, и даже посочувствуете.