Она снова кивнула.
— Ты когда-нибудь видела его издалека, когда ездила верхом? Разве ты не подумала, что это настоящий человек?
— Мне кажется, я понимаю, но я все еще не понимаю, как ты закинул нас на Зеленую до завтрака.
— Потому что и там была иллюзия, очень сильная — когда я смотрел на Фаву, я видел девочку, хотя и знал, что это не так. Она распространила свою реальность на мое сознание, точно так же, как Дуко хочет распространить систему правления своего города на Бланко. Но что-то в моем сознании ухватилось за связь, которую Фава установила между нами тремя и собой, крича о своей собственной реальности, которая была и остается моей. По всей дороге раздавались звуки горнов и труб, Мора, а также гром и грохот людей, марширующих с карабинами. Все это было именно так, как и планировала Дука Фава, но люди были не ее.
— Кажется, я понимаю, — медленно произнесла Мора.
— Надеюсь, что так. Не думаю, что смогу объяснить это лучше, чем сейчас.
— Могу я спросить о жертвоприношении? Что ты увидел в быке?
— Конечно, можно. Но я сомневаюсь, что сейчас сказать могу тебе больше, чем тогда.
— Ты сказал, что один не пойдет. Означает ли это, что только одно письмо будет доставлено, или...
— Да, мне кажется.
— Или ты просто хочешь сказать, что Римандо или Эко останутся здесь?
— Это хороший вопрос. — Несколько секунд я пребывал в растерянности, пытаясь вспомнить, какие именно подсказки я получил из внутренностей быка.
— Ты видел, будут ли доставлены письма?
Я покачал головой:
— Я ничего не видел о письмах. На самом деле очень редко жертвующий видит что-либо, касающееся чьего-то предмета, а не живого существа. Я увидел знаки, которые использовал, чтобы представить имена гонцов — колючую ветвь, которую использовал, чтобы представлять Римандо, в куполе, который использовал, чтобы представлять Эко. Оттуда отходила только одна линия, направленная на букву «О», которую я принял за знак Олмо.
— У Эко есть письмо для Олмо. У Римандо — для Новеллы Читта. Неужели он сегодня ночью испугается? Слишком испугается, чтобы поехать?
— Не могу этого знать. Если ты спрашиваешь, видел ли я что-нибудь подобное в жертве, то нет, не видел. Что насчет тебя? Ты говорила с ним наедине, и ты почти женщина, как я уже говорил. Что ты думаешь?
— Думаю, что нет. Он сказал, что на самом деле это будет не очень опасно, просто долгая, утомительная поездка. Он хочет, чтобы я предложила папе оставить ему лошадь в награду.
— Понимаю. Ты собираешься это сделать?
— Думаю, что нет, — повторила она. — Ты говоришь, что я разговаривала с Римандо, наедине. Ты же сам точно так же разговаривал с Тордой.
— Я не имел в виду, что в твоем разговоре с ним было что-то не так; только то, что ты поняла его характер — и, вероятно, понимаешь — лучше, чем я.
— Ты сказал Торде, что она должна была сделать, когда приносила в жертву нашего быка. Что еще ты ей сказал?
— Хорош дев, — объявил Орев. — Птиц слышать.
Мора улыбнулась.
— Я думаю, он имеет в виду, что мне следует рассказать все, что я сказал Торде, — сказал я. — Наверное, он прав. Надеюсь, ты понимаешь, что я не могу рассказать тебе ничего из того, что она мне сказала.
— Хорошо.
Я вздохнул и откинулся на спинку кресла, сожалея о том, что мои дружеские отношения с Морой будут разрушены:
— Пожалуй, я действовал против твоих интересов.
— Ты имеешь в виду, что хочешь, чтобы папа женился на ней?
— Если он захочет, то да.
— Значит, я не получу ферму. Я никогда не буду хозяйкой этого дома или богатой. Я знаю, ты считаешь, что сейчас я богатая, но это не приносит мне никакой пользы.
— Ты считаешь, что не приносит.
— Я знаю, что не приносит. Я не только самая большая девочка в моем классе. Есть и еще кое-что.
— Я это понимаю.
— Знаешь, чего я боюсь? Очень, очень боюсь? Я могла бы сказать, чего я боялась всю свою жизнь, но это было бы неправдой. Чего я так боялась весь последний год?
— Не Фаву, очевидно, и не войну. Что придет еще больше инхуми? Нет. — Я покачал головой. — Что же это?
— Что я встречусь с каким-нибудь мужчиной и буду думать, что он любит меня, а после того, как мы поженимся, я узнаю, что ему просто нравится это место, нравится мысль, что когда-нибудь папа умрет и он станет богатым.
Ее руки (большие руки для девушки ее возраста) напряглись, сжимая ноги выше колена.
— Я видела, как это началось сегодня вечером. Первый раз за все время. Но я знаю... знаю...
Две крупные слезы скатились с ее глубоко посаженных глаз и покатились по широким щекам; я встал с кресла и присел рядом с ней, обняв ее за плечи.