Холод и ветер были более близкими врагами. Я поплотнее закутался в свою трофейную шинель и закрыл лицо от ветра, как и тогда, когда ехал вместе со Сфидо, но, казалось, мне было холоднее, чем когда-либо прежде, — может быть, потому, что я ехал навстречу ветру, а может быть, потому, что в это утро зима сделала еще один шаг вперед. Те, кто живет в основном в домах или в теплом климате, как я, не знают холода. Во время моей сегодняшней долгой и одинокой езды холод и я наконец пожали друг другу руки — мои, конечно — и обменялись неприятными фразами, которые оставили меня с кашлем, не дающим мне спать сегодня вечером. Пока я ехал верхом, у меня замерзли ноги. Спешившись и ведя за собой коня, я немного согрелся, но зато и двигался медленнее.
Как я и ожидал, алтарь, найденный Оревом, находился на вершине холма, и подъем был очень трудным: вверх по склону холма вплоть до плоской вершины, и самый пологий склон был почти вертикальным. Наконец, обливаясь потом, несмотря на холод, я смог перебраться через край и встать прямо на гладком камне, более ровном, чем пол твоей кухни.
Я ожидал, что алтарь будет простым плоским камнем, мало чем отличающимся от того, под который я положил Фаву, — грубой плитой из обожженного огнем сланца, покоящейся на трех или четырех валунах. Вместо этого я обнаружил широкий прямоугольник из какого-то белого минерала, настолько мелкозернистого, что он мог бы сойти за стекло, поддерживаемый двенадцатью изящными колоннами из металла, который я буду называть бронзой, пока мы не поговорим с глазу на глаз. Когда-то вокруг него танцевали Соседи; я понял это сразу, как только увидел его и вырубленный в скале пол, который они так тщательно выровняли и сгладили. Они танцевали, и за ними наблюдали боги, стоя ногами на звездах; боги улыбались и в искренней дружбе соглашались принять кусочек со стола, достойного их.
Сухожилие нашел в лесу алтарь Исчезнувших людей и пытался склонить меня посетить его, не подвергая себя унижению в случае моего отказа. Теперь я задаюсь вопросом, какие чудеса я пропустил из-за угрюмого отказа от подразумеваемого приглашения. Был ли это такой же алтарь, как тот, к которому привел меня сегодня Орев? Если нет, то в чем они отличались и почему? Сам Сухожилие, молился ли он там? Если да, то испытывал ли он то же, что и я сегодня, или что-нибудь в этом роде? Бывала ли ты в том месте, Крапива? Мне не терпится поговорить с тобой обо всем этом.
Сухожилие все еще на Зеленой, предполагая, что он (в отличие от своего отца) все еще жив. На Зеленой, и потому недосягаем, как, без сомнения, сказал бы нам друг Сфидо, Гальярдо. Но я и другие посетим джунгли Зеленой завтра вечером, если мой эксперимент увенчается успехом. Если мне удастся найти Сухожилие, я спрошу его об алтаре, который он нашел, чтобы мы могли найти его сами, предполагая, что нам со Шкурой удастся вернуться на Ящерицу; если он так же примечателен, как алтарь, к которому привел меня Орев, то его стоит посетить еще не один раз.
С детства мне казалось, что молиться у алтарей бессмертных богов без жертвоприношения — своего рода оскорбление, при условии, что жертвоприношение возможно. Если бы у меня все еще был длинный, прямой, однолезвийный нож, который я носил, когда был Раджаном Гаона, я бы всерьез задумался о том, чтобы принести в жертву Орева. Я не думаю, что смог бы заставить себя сделать это, но не могу не задаться вопросом, каков был бы результат. Мой конь, конечно, был бы жертвой, достойной Великого мантейона; но мне не выжить без него, и у меня не было ножа (если не считать азота, как я уже сказал) и не было никакого способа затащить его на вершину холма.
Так что завтра он, бедняга, будет в сарае. Сарай и сено — кукуруза или овес, если удастся их найти, хотя на это у меня мало надежды.
Когда я отказался от обоих жертвоприношений, моей следующей мыслью было молиться, как я молился бы в святилище. Я попробовал сделать это, стоя на коленях на ровной скале, с обмотанной шарфом головой, и бормоча те немногие молитвы, которые еще не забыл. Когда в прошлом мне не удавалось помолиться, я обычно чувствовал себя таким же смешным, как маленький мальчик из сказки, который молился, чтобы Гиеракс улетел с большим соседским мальчиком и бросил его на голову какого-нибудь грешника.