Но не сегодня — сегодня мои молитвы были не достойны даже добродушной насмешки Комуса. Учась в схоле, я однажды спросил, почему те духи, которых столкнули с Ослепительного Пути, не могут спасти себя молитвой; и мне сказали, что они не могут молиться — мы, живые, можем молиться за них, но они сами могут только произносить слова молитвы, слова, которые покидают их уста, не производя никакого внутреннего изменения. Так было и со мной, когда я преклонил колени перед этим холодным алтарем и почувствовал его голод. Я был похож на бесплодную женщину, которая жаждет забеременеть, но не может, хотя и лежит с шестью десятками мужчин.
Наконец я встал и поднял лицо к темному зимнему небу.
— У меня нет ножа для жертвоприношения, — сказал я, говоря вслух, как один человек говорит с другим. — Даже если бы мне вернули мой старый нож, я не отдал бы тебе Орева, который привел меня сюда, к тебе. Ты бы достаточно быстро вернул назад нас обоих. Но ты не осудил меня — или, по крайней мере, я смею надеяться, что не осудил, — когда я пожертвовал ради Оливин.
Я открыл кожаную сумку — ее дала мне Воланта, когда мы покидали Бланко, — нашел кусок лепешки Солдо, которую положил туда перед отъездом, и, пораженный идеей разделить простую еду, которую мы разделили с нашими пленниками в полдень, спустился вниз и достал из седельной сумки остатки вина. Второй подъем должен был стать хуже первого, но не стал. Я устал, у меня болела лодыжка, а пальцы, которые с самого начала были холодными, стали еще холоднее. Но вся пустота, которую я ощущал, когда пытался молиться, полностью исчезла, и я почти поверил, что ее никогда и не было. Я был счастлив и даже больше, и, если бы появился старый учитель и потребовал объяснить причину моей радости, я бы только посмеялся над ним из-за того, что он нуждается в причинах и объяснениях в таком простом деле. Я жив, и Внешний — который очень хорошо знает, что я за существо — заботится обо мне, несмотря ни на что.
— Вот то, что у меня есть, — сказал я ему и поднял свой хлеб и бутылку, показывая их низким серым облакам. — Я умоляю тебя разделить их со мной, и я молюсь, чтобы ты не возражал против того, чтобы я и мои животные разделили их с тобой. — Я разломил хлеб пополам, положил половину на его алтарь и вылил на него вино, предупредив Орева, чтобы он не прикасался к нему. После этого я смочил вином кусок хлеба, дал его Ореву, сам съел кусочек, сделал большой глоток из бутылки, закупорил ее и убрал то, что осталось от хлеба.
Он подошел и встал позади меня на вершине холма.
Я готовился описать это все время, пока писал, и теперь, когда этот момент настал, я так же бессловесен, как мой конь.
Я знал, что он там и, если я повернусь, увижу их.
Я также знал, что мне это не позволено, что это будет акт неповиновения, за который меня простят, но я буду страдать от последствий.
Я только что встал, чтобы подумать и прогуляться по нашему лагерю. Орев отправился на поиски чего-нибудь съестного. «Птиц охот», — сказал он. Я вспомнил Крайта, улетавшего с нашей лодки после того, как мы с Саргасс ложились спать.
Оба Дуко спят. Так же как и рядовой Куойо, генерал Морелло, кучер и остальные труперы. Только полковник Терцо проснулся, поглядел на меня испуганными глазами, а потом притворился спящим.
Но все это не имеет значения.
Вот то, что, мне кажется, я должен тебе сказать, хотя это ни в коем случае не точно. Во время присутствия Внешнего я почувствовал еще один виток. Не такой далекий, как Зеленая или Виток длинного солнца, в котором мы с тобой выросли, но виток, который так же присутствует для нас, как и этот, место вокруг нас, которое мы не можем видеть. Многие сказали бы, что он не реальный, но все обстоит почти наоборот. Предметы этого витка нереальны по меркам того.
Подумай о какой-нибудь картине. Помнишь ли ты замечательные картины во Дворце кальде, и как мы проходили через все эти пустые комнаты, снимая пыльные чехлы и глядя широко раскрытыми глазами на богатую мебель и картины? Конечно, ты должна помнить.
Мы все еще там, Крапива, как Шелк и Гиацинт все еще стоят на коленях у бассейна в Горностае.
Там была картина встревоженного мужчины, который писал за маленьким столиком, пока его жена вязала крючком, помнишь? Был ли этот человек на картине на самом деле?
Он присутствовал на картине, в этом нет никаких сомнений. Если бы его там не было, мы бы увидели молодую несчастную женщину, которая в одиночестве вяжет крючком.