Глава двадцатая
НАЗАД НА ПОЛЕ БОЯ
Я пишу это в постели, в маленькой спальне, которую делил со Сфидо; в ней есть камин, одна кирпичная стена и одно окно. Я только что говорил с Джали. Орев прыгает по маленькому столику, который они поставили рядом с моей кроватью, и пристально разглядывает завтрак на моем подносе. Я предложил ему взять все, что он хочет, и он, кажется, пытается решить. Я уверен, что ему больше всего понравилась бы рыбья голова. Шкура отправился на подледную рыбалку, чем, похоже, сейчас занимаются все, кроме наших пленных и кучера Инклито, который их охраняет.
А также Джали, Орева и меня. Мне нужно отдыхать.
Я был болен. Возможно, я смогу с этого начать. Странный вид болезни — никакой боли, просто чувствую себя очень усталым. Мы принесли четверонога обратно в лагерь, Шкура шел впереди, чтобы никто не выстрелил. Четвероног был очень желанным гостем, его сразу же освежевали и съели. Я съел немного мяса. Гораздо меньше, чем остальные, но они не заболели.
Неважно. Я совершенно уверен, что был болен еще до того, как мы добрались до костра.
Джали снова вошла, чтобы пожурить меня за то, что я не ем:
— Ты не можешь жить так, как мы, ты же знаешь!
Я спросил, не питалась ли она из моих вен. Она отрицала это, но допустила, что другой мог бы это сделать, и поискала следы от клыков, но ничего не нашла.
По крайней мере, так она сказала.
— Мы вообще не являемся причиной болезни. Кроме того, у тебя жар. Мы его не вызываем.
Я согласился, вспомнив Ворсянку. Как холодна была ее кожа!
Мне следовало бы записать и наш предыдущий разговор. Я вижу, что не записал. Кратко:
Она спросила, почему я не предал ее. Я попытался объяснить.
— Но ты же ненавидишь нас!
— Как группу, — сказал я, — потому что вы чуть не убили моего сына и из-за ужасных условий на Зеленой, где находится мой сын.
Она указала, что я мог бы рассказать об этом своим труперам, которые застрелили бы ее и сожгли тело.
Я признался, что это так.
— Ты бы предпочел видеть меня такой, какой я была в Гаоне? — Она начала меняться по мере того, как говорила — становилась выше, ее лицо удлинялось, и так далее. Я сказал, что это может быть опасно для нее.
— Ты хочешь сказать, что кто-то может попытаться изнасиловать меня? Уже пытались, раньше.
Я был... э... очень удивлен. Это худое, злое, голодное, тонкогубое лицо не привлекло бы меня даже тогда, когда я был в возрасте Шкуры.
У меня болит голова.
— Шелк хорош! — восклицает Орев, что, по-видимому, означает, что я должен снова писать. По правде говоря, мне далеко не хорошо, я слишком слаб, чтобы стоять, но все же чувствую себя лучше. У меня снова появился аппетит — я совсем не хотел есть, пока был так болен, и еще некоторое время, прежде чем понял, что болен. Я съел немного мяса четверонога, это я помню. Шкура бы очень обиделся, если бы я этого не сделал. Сейчас я чувствую себя лучше, чем тогда, когда проводил свой эксперимент, и тогда мне казалось, что я чувствую себя гораздо лучше. Без сомнения, так оно и было.
Прежде всего я должен объяснить, что мне не терпелось узнать, смогу ли я воспользоваться еще одной инхумой, чтобы посетить Сухожилие на Зеленой. Присутствие Джали, такой же дружелюбной, как и все эти существа, казалось слишком хорошей возможностью, которую нельзя было упустить. Естественно, я не мог никому рассказать о своих намерениях; я просто попросил Сфидо привести наших пленных и солдат, включая Куойо, в мою комнату, сказав, что хочу поговорить со всеми сразу и что все еще слишком слаб, чтобы встать с постели. Это была чистая правда, если судить об этом по обычным меркам, но какая ирония!
Он привел их всех, заполнив комнату почти до отказа. Тогда я попросил его привести старуху. Он был удивлен, но пошел за ней. Однако едва он вышел из комнаты, как мы услышали топот лошадиных копыт. Орев тут же подлетел к окну:
— Дев идти. Малч. Хорош дев!
Через мгновение раздался стук в парадную дверь, за которым последовали торопливые шаги Джали.
— У нас гости, — сухо заметил Дуко, а Шкура добавил: — Мужчина и довольно крупная дама.
— Ты не можешь этого знать, — сказал Дуко.
— У нее довольно низкий голос. Я никогда не видел маленькой дамы с таким глубоким голосом.
У меня было предчувствие, но я удержал его при себе.
Морелло, стиснутый со всех сторон, все-таки сумел поклониться:
— Я хочу спросить вас кое о чем, мастер Инканто. Я уже спрашивал этого парня, который был с вами, но он ничего мне не сказал.
Я предупредил его, что, возможно, тоже ничего не смогу ему сказать, и за это получил аплодисменты от Орева: