— Значит, она не такая уж плохая?
Я покачал головой:
— Она — злое создание, как ты и говорил.
— Ты говорил так, будто она была твоей подругой, но она уходила ночью, вылетая...
— Летать хорош! — Мне показалось, Орев почувствовал, что слишком долго не принимал участия в разговоре.
— ...из окна своей комнаты, чтобы пить человеческую кровь. Она так и сказала. Она мне так и сказала.
— Неужели? Я не знал. Я, конечно, знал, что она это делает, но не знал, что она тебе призналась.
Шкура выглядел смущенным:
— Это было уже после того, как мы вернулись.
— Я понимаю. Она чувствовала себя обязанной объяснить тебе, что ее природа восстановилась.
Он не мог встретиться со мной взглядом:
— Да.
— Серьезное разочарование.
Он ничего не ответил и, покончив с едой, встал и начал строить это маленькое укрытие.
Мы остановились перед болотом. Шкура говорит, что он знал о нем, но надеялся, что лед будет достаточно толстым и мы сможем его пересечь. Это не так, и нам придется идти в обход. Довольно длинный путь, говорит он. Там бродит огромный мужеубийца — на двух ногах, как человек, — зеленый и бесшумный, с клыками длиннее и толще руки сильного мужчины; но он ищет только меня, и только тогда, когда я не ищу его.
Сегодня вечером мы говорили о Соседях. Я рассказал Шкуре о развалинах на острове и о том, как я упал там в яму, и сказал:
— Ни одна стена не была выше моей талии.
— Ты сказал, что на Зеленой есть башни, которые поднимаются выше, чем посадочный аппарат.
Я кивнул:
— Да, есть.
— Когда мы говорили о деревьях, растущих из стен, ты сказал, что Исчезнувшие люди строили лучше, чем мы.
— По крайней мере, лучше, чем мы сейчас.
— Значит, то место на острове опустело очень давно.
Я попытался прочитать его взгляд, как он попытался прочитать мой — попытался узнать, как много он знает, и догадаться, о чем он догадывается.
— А что с ними случилось?
Я уставился на болото. Это длилось не более нескольких секунд, но передо мной, казалось, встал весь Виток красного солнца: голодный, злобный омофаг; кладбищенские ворота, сквозь которые просачивались клочья тумана, словно заблудшие духи; глупый, суровый стражник перед ними, представлявший нашу единственную надежду на лечение Ригоглио и правосудие.
Конечно, мы не говорили все сразу, хотя это должно было показаться именно так. Сам Ригоглио был почти слишком слаб, чтобы говорить, кучер почти не разговаривал с тех пор, как мы приехали, и, мне кажется, Эко и Терцо держались спокойно. Шкура и Джали тоже, возможно, но Мора, Сфидо и я болтали как обезьяны.
Стражник, казалось, не слышал ничего из того, что мы говорили, но направил на меня свое длинное оружие, которое не было ни пикой, ни копьем, хотя напоминало оба:
— Вы, что, палач?
— Что?
— Я спрашиваю, вы, что, палач? Вы состоите в их гильдии? — Он дернул головой, указывая на что-то более далекое, чем кладбище, камни которого покрывали широкий склон холма позади него.
Я сказал «Нет» не столько для того, чтобы отрицать это, сколько потому, что не понял его.
— Башня Матачинов?
Я покачал головой и сказал, что никогда не слышал о таком месте.
— У вас есть этот меч, — он указал на него, — и эта одежда.
— Да, но я здесь чужой.
— Дуко ударили ножом, — сказал Морелло и выразительным жестом указал на рану. — Мы перевязали его, но он потерял слишком много крови.
Охранник кивнул; если он и понял, то по его лицу этого не было видно.
— Ему нужен врач, — заявила Мора.
— Или тюремщики, у которых хватит ума позволить ему умереть, — добавил Сфидо.
Морелло возмутился, и Шкура встал между ними.
— Если наш Дуко умрет, он тоже умрет! — выпалил полковник Терцо и бросил на омофага взгляд, полный ядовитой ненависти.
Глаза Моры вспыхнули:
— Ты здесь не начальник!
— Тогда свяжи мне руки и сама неси Ригоглио. Я говорю, что, если Ригоглио умрет, он умрет!
Эко зарычал. Его рука легла на рукоятку меча.
— Я скорее отпущу его, — сердито сказала Мора Терцо, — чем позволю тебе убить его. Я скорее верну ему его нож и позволю ему убить тебя.
Охранник крикнул, требуя тишины, Орев каркнул: «Нет речь!» — и Джали захихикала.
— Никто никого не убивает. — Охранник направил свое странное оружие на омофага. — Пока я не отдам приказ.
— Хорошо сказано, — сказал я ему.
— А вы... где ваш меч?
Я показал ему пустые руки:
— У меня его нет.
Ригоглио поднял свою большую голову, как будто она была слишком тяжелой для него: