Я отверг эти возможности и отказался от трона, который мне дали люди Гаона, отчасти потому, что знаю, что случилось с Соседями, или думаю, что знаю. Я знаю, почему их башни все еще тянутся к влажным небесам Зеленой, а их города здесь рассыпались и превратились в безымянные холмы.
Я ждал, что он заговорит; он только смотрел на меня, открыв рот, но не произнося ни слова.
— На Зеленой Исчезнувшие люди сделали то же, что и я в Гаоне, Шкура. Они заставили инхуми служить им и, с течением времени, все больше и больше зависели от своих слуг, слуг, которым они позволяли приходить сюда, чтобы питаться, а может быть, привозили сюда, чтобы те питались. Видишь ли, я сам позволил своим собственным инхуми питаться кровью людей Хана. Это война, сказал я себе, и человек Хана наверняка сделал бы то же самое с нами; но я ступил на эту тропу и твердо решил ее покинуть.
— А что произошло, когда все Исчезнувшие люди, бывшие здесь, умерли? — спросил Шкура сдавленным голосом.
— Я не уверен, что это вообще произошло, — сказал я ему. — Очень немногие смогли выжить; очень немногие могут жить здесь до сих пор. Но настало время — сомневаюсь, что с тех пор минуло больше нескольких веков, — когда для инхуми стало бессмысленно приходить сюда.
— А что случилось потом?
— Думаю, ты знаешь, — сказал я ему и пожелал спокойной ночи.
Глава двадцать четвертая
ДЕРЕВНЯ СУХОЖИЛИЯ
Так много всего произошло с тех пор, как я писал в последний раз; я чувствую, что должен начать другую книгу — или закончить эту. Возможно, сегодня вечером я сделаю и то и другое; это было бы уместно.
Я долго сидел у нашего маленького костра, писал и смотрел, как звезды поднимаются над поросшими кустарником холмами, по которым мы со Шкурой ехали весь день. Я знал, что Джали никогда по-настоящему не уходила. Орев свидетельствовал об этом и до сих пор свидетельствует, хотя я снова и снова просил его говорить потише, чтобы не разбудить Шкуру. Наши лошади тоже свидетельствовали об этом — инхуми всегда пугают лошадей, я полагаю; возможно, те чувствуют запах крови.
Мне не требовалось никакое доказательство, но вскоре оно у меня появилось. Холодный зимний ветер, казалось, принес с собой парной, зловонный ветер с Зеленой; так холодный старик, нищий и седой от старости, мог бы нести в своих объятиях гниющий труп прекрасной молодой женщины. Мои глаза были прикованы к бумаге, щурясь и напрягаясь, чтобы разглядеть каждую букву, которую я там начертил, потому что писать при свете костра — дело нелегкое. И мне показалось, что слева от меня, на самом краю поля зрения или за его пределами, крадется огромный мужеубийца с Зеленой, каждый медленный и осторожный шаг которого пожирает двадцать кубитов и сокрушает слишком тонкий лед. Когда я посмотрел за костер, его свет высветил очертания широких листьев, с которых капала вода; и однажды мотылек с крыльями шире, чем листы, на которых я писал, переливчатыми крыльями, на которых какой-то бог оттиснул странный символ из креста и круга, полетел к огню — только для того, чтобы исчезнуть, когда я моргнул.
Джали ждала меня, едва закрылись мои глаза, более прекрасная в своем вышитом платье, чем тогда, когда она ходила обнаженной на Витке красного солнца.
— Этот влажный жар тебе идет, — сказал я ей. — Ты создана для Зеленой.
Она сделала вид, что надулась:
— Я думала, что это станет для тебя большим сюрпризом, если вообще произойдет. Но ты все время этого ждал.
— Мой сын должен был присоединиться к тебе здесь некоторое время назад. Он заснул задолго до того, как я закончил писать.
Она кивнула, ее лицо ничего не выражало.
— Ты его соблазнила? Думаю, у него было более чем достаточно времени, чтобы одеться и уйти.
— Не твое дело!
— Ты этого не сделала, иначе стала бы хвастаться.
— Я же сказала, что это не твое дело. Тебе не приходило в голову, что он, возможно, не захотел тебя видеть? Я сказала ему, что ты придешь.
— Конечно. Особенно если ты укусила его в шею в момент оргазма, как укусила шею трупера, который привел нас в форт надо рвом.
— Я не кусала!
— Ты не укусила Шкуру потому, что не смогла соблазнить. Вот что ты, должно быть, имеешь в виду, так как...
— Мал идти! — Орев проплыл над нами, снова в три раза больше обычного и до нелепости похожий на пернатого карлика с чересчур длинными руками.
— Если мы продолжим этот спор, — сказал я Джали, — Шкура и я прогоним тебя, как мы прогнали тебя от нашего костра у замерзшего болота. Это Зеленая, и здесь ты человек. Помнишь Ригоглио? Слюну, бегущую у него изо рта? Пустые глаза?