Она перебила меня:
— Лошади, на которых я не могу ездить.
— Ты не можешь, но тебе и не нужно.
— Я бы хотела прокатиться с тобой, как на Зеленой, когда мы ездили смотреть посадочный аппарат. Я была плохой наездницей, я знаю.
— Я и сам плохой наездник, хотя в последнее время мне часто приходилось ездить верхом. И, безусловно, ты ездила лучше, чем я ожидал.
— Твой сын, тот большой, сказал, что мы не можем быть призраками. — Она хихикнула. — Потому что его лошади не боялись нас. Он думал, что пошутил, помнишь? И я сказала: «О, лошади не должны меня бояться». Он действительно полюбил меня. Он любил меня больше, чем жирную Балу.
Я ничего не ответил.
— Значит, если бы я могла поехать с тобой здесь так же, как и там, ты мог бы сказать, что я твоя сноха, жена брата Шкуры.
— Я мог бы. Но не стану.
Джали, казалось, не слышала меня:
— У меня достаточно денег, чтобы купить лошадь. Деньги даются нам легко. Мне, во всяком случае. Настоящие карты. Мы любим карты, потому что они легкие.
— То, что их берут, мешает посадочным аппаратам вернуться в Виток длинного солнца. А это значит, что у вас будет меньше добычи.
Она одарила меня улыбкой со сжатыми губами:
— О, вас здесь очень много. Для меня этого более чем достаточно.
Я возился со своим пеналом, затачивая маленькое перо, которым пользуюсь сейчас:
— Ты не заботишься о своей расе.
— Вы — моя раса. Ты это знаешь, тогда почему не хочешь признать? Внутри я — одна из вас. Как и все, кто сражался за тебя в Гаоне.
— А как насчет инхуми, которые уничтожили Исчезнувших людей, Джали? Они тоже были людьми?
— Они умерли еще до моего рождения.
Некоторое время мы сидели молча, прислушиваясь к шуму ветра в деревьях и медленному дыханию Шкуры. Время от времени он невнятно бормотал одно-два слова; возможно, Джали могла различить их или догадаться о содержании его снов по их тону, но я не мог.
— А где Орев? — наконец сказала она.
— Неподалеку, я полагаю. Он улетел после того, как предупредил меня о твоем появлении.
— Я ему не нравлюсь.
Я ничего не ответил, а если и ответил, то лишь пробормотал что-то невнятное.
— А тебе?
Я никогда об этом не думал. Через некоторое время я сказал:
— Да, нравишься. Я бы хотел, чтобы ты ушла. Но да, нравишься.
— Я пью кровь. Человеческую кровь, по большей части.
— Я это знаю. Как и Крайт.
— Но мы же вас не убиваем. Не очень часто, по крайней мере.
Я кивнул.
— Когда ты был на реке с той маленькой девчонкой из Хана, мы все говорили, что убьем тебя, что нам придется это сделать. Мы так решили. Но на самом деле никто из нас не хотел этого делать. Мы продолжали держаться в стороне, каждый из нас надеялся, что это сделает кто-то другой.
— Ты была одной из них? Да, теперь я вспомнил. Вас было так много — почти все вы должны были быть там.
— Но ты думал, что меня там не было, потому что я тебе нравлюсь. Ты ведь надеялся, что меня там не было, правда.
— А еще потому, что ты не попыталась убить меня, когда мы снова встретились.
Она выглядела задумчивой:
— Я все время думала, что тебя убьют в бою. Тогда мне и не придется этого делать. Раджан?..
— Да?..
— Та женщина. Большая женщина, которую они держали на цепи. Я забыла ее имя.
— Синель.
— Да, Синель. Они... мы собирались убить ее детей, мы, инхуми. Они годами пытались завести детей, сказала она, она и какой-то мужчина в подвале.
— Гагарка.
— Но они не смогли, поэтому взяли детей, чьи родители были убиты. Пятерых, сказала она. Кажется, что это ужасно много.
— На Зеленой должно быть очень много детей, нуждающихся в родителях.
— Как ты думаешь, мы действительно сделаем это? Мы, инхуми? Убьем этих детей? Они должны были захватить деревню твоего сына, и они пытались, но не смогли.
— Деревню Абаньи. Это настоящее имя Малики, как я понял, когда у меня было время вернуться мыслями к старым дням в Вайроне. Полковник Абанья. Карья — ее деревня, не Сухожилия. Она может никогда не стать деревней Сухожилия.
— Я бы поспорила с тобой об этом, Раджан.
— Давай не будем спорить.
Какое-то время она сидела молча, и на этот раз молчание нарушил я, сказав:
— Ты ведь не можешь плакать, Джали?
— Нет. Только не здесь.
Она ждала, что я заговорю, но я молчал.