На черном камне вырезана картинка. Я поднес его к окну и, хотя день был далеко не ясный, смог разглядеть, что линии, выгравированные на камне, — рисунок или надпись. Я полагаю, что это кольцо с печатью, и надо отпечатать его на воске, чтобы печать можно было прочитать.
Некоторое время я говорил об Ореве, объясняя, что он — мой любимец, что он в какой-то степени может говорить и часто уходит по своим делам. Прежде чем лечь спать, я рассказал им немного о Шелке и первоначальном Ореве, сказав, что он, должно быть, умер.
— На это вы должны не рассчитывать, мессир, — сказал мне Азиджин. — Попугай старше, чем моя двоюродная бабушка она была, и девяносто один год ей был, когда на посадочный аппарат мы вошли. Про старую птицу часто мама рассказывает. — Так что, возможно, этот Орев и есть тот самый Орев, которым владел Шелк. Это исключительно интересная идея, и я рад, что нет способа ее проверить. Как бы я был разочарован, если бы узнал, что это неправда!
После этого я лег спать, как и сержант с Влугом. Я могу только догадываться, как долго я спал, прежде чем меня разбудила мягкая рука, поглаживающая мой лоб, — час, возможно.
Это была Джали:
— Мой огонь умирает, Раджан, и в комнате становится все холоднее и холоднее. Я могу лечь в постель, чтобы ты хоть на минутку согрел меня? Я не осмеливаюсь лечь к Шкуре, он крепко спит и убьет меня, когда проснется, а ты ведь не хочешь, чтобы я легла в постель к труперам? Но я замерзаю и боюсь замерзнуть насмерть. Пожалуйста, Раджан? Я умоляю спасти мне жизнь!
Я согласился, и это было замечательно еще до того, как мы отправились на Зеленую. Я обнял ее и прижал к себе, чтобы она могла согреть спину о мой живот, и мне показалось, что я обнимаю настоящую женщину, более стройную, чем Крапива, и менее сладострастную, чем Гиацинт, но, несомненно, молодую и привлекательную женщину, мягкую, чистую и надушенную.
Я попытался вспомнить, каково это было — спать с Фавой там, среди камней и снега; и я очень хорошо сознавал тогда, что она вовсе не та, за кого себя выдает, что на самом деле я обнимаю рептилию, способную менять свой облик точно так же, как маленькие ящерицы, которых я ловил в огуречнике за окном или на жимолости вдоль нашего забора, могут менять цвет, и что мое положение мало чем отличается от положения заклинателя змей, спящего в канаве со змеей, свернувшейся кольцом под туникой.
Я проснулся и сел, решив одеться, разбудить Джали и сказать ей, что она должна идти. Когда я поднялся на ноги, зевая и моргая, комната преобразилась совершенно невозможным образом. Ставни превратились в круглый проем, сквозь который виднелось небо самой неземной синевы. Исцарапанные ножом деревянные стены сгладились и окаменели, превратившись в мягкий серый камень. Джали встала и завернулась в одно из одеял, стараясь показать мне, что она стала стройной человеческой женщиной с безупречной белой кожей, тонкой талией и полусферическими грудями с розовыми сосками, которые я жаждал ласкать с того момента, как мельком увидел их. Она обняла меня, а я ее, в то время как в двух шагах от нас Азиджин и Влуг спали на тех же кроватях, что и в гостинице, и под теми же грубыми одеялами.
Когда мы разделились, я спросил, где мы находимся.
— На Зеленой. Разве ты не чувствуешь тепло и сырость воздуха? Если бы я осталась такой, какой ты видел меня в последний раз, они показались бы мне чудесными. Здесь я такая, какая есть. — Она остановилась, чтобы улыбнуться, и позволила одеялу немного соскользнуть. — И они все еще чудесны. Я наслаждаюсь ими! — Азиджин открыл глаза. Он мигнул и, казалось, ошеломленно посмотрел по сторонам; потом закрыл глаза и снова заснул.
Я пересек комнату, подошел к окну и выглянул наружу, ожидая увидеть джунгли Зеленой. Подо мной расстилались облака, каких я не видел с тех пор, как смотрел вниз с дирижабля Сабы, не иссиня-черные дождевые тучи, угнетавшие нас в течение бесконечных месяцев на Зеленой, а сияющие на солнце перламутровые облака — это было море, более великое и чистое, чем то, которое когда-нибудь бороздили корабли людей; новый виток, более прекрасный, чем Синяя, и более бурный.
Чтобы впитать его, я высунулся как можно дальше из окна и, в конце концов, встал босыми ногами на серый каменный подоконник, держась пальцами одной руки за внутренний край проема, и посмотрел вниз, потом вверх, налево и направо.
Мы находились в узкой башне, стоявшей в нише огромного утеса из темно-красного камня. Красный камень поднимался все выше и выше, пока не терялся в сиянии неба, превращаясь в бесконечную стену запекшейся крови. Слева и справа от меня он простирался без границ, морщинистый и выветрившийся. Внизу тянулась башня, более высокая, чем самая высокая, которую я видел на любом из трех витков; ее тошнотворная высота заставила меня закрыть глаза и снова шагнуть в комнату, в которой мы с Джали проснулись, но не раньше, чем я увидел ее могучее основание и утес под ней, — отвесный утес, черный от сырости, усеянный пятнами самой яркой зелени и уходящий вниз, в беспокойное море облаков.