Своей добротой он создал себя еще мальчиком и юношей, как я только что написал. Без сомнения, ему подсказывала мать, но ведь все мальчишки такие. Я сам был таким, но много ли пользы принесли мне мамины подсказки?
Орев вернулся, не найдя никого, кто мог бы нам помочь, удрученный и не желающий беседовать. У него нет новостей, разве только про холод и снег.
Мы делаем успехи! Вадсиг принесла мне сегодня завтрак, а вместе с ним и новости лучше любой запеканки из кукурузной каши. Джали держат в доме по диагонали через улицу от нашего. Я поспешил к окну, но оно смотрит не в ту сторону.
— Тогда, пожалуйста, Вадсиг, умоляю вас, позвольте мне подойти к окну, из которого я все это увижу. Если бы я только мог хоть на минуту увидеть дом, в котором заключена моя бедная дочь, я почувствовал бы себя в тысячу раз лучше. Клянусь вам, я не убегу, вернусь в эту комнату и позволю вам снова запереть меня, как только вы скажете, что я должен вернуться.
Пришлось долго умолять, но она согласилась. Мы прошли десять шагов по маленькому коридору и оказались в спальне, которая была лишь немного больше и удобнее моей. Это была собственная комната Вадсиг, как она объяснила с трогательной гордостью: узкая кровать, наполовину прикрытая старым стеганым одеялом, предназначенным для кровати побольше, камин с дровяным ящиком и старый сундук, в котором, я уверен, хватит места для всего ее гардероба. Мы вместе высунулись из ее окна, чтобы она могла показать окно комнаты, в которой лежит бедная Джали.
— Врач для нее они хотят, если суд за него заплатит, — доверительно сообщила Вадсиг.
— Бедн вещь, — пробормотал Орев, и я согласился. Будем надеяться, что этого не произойдет.
Потом Вадсиг показала мне свои самые ценные вещи — портрет покойных родителей, сделанный уличным художником, и треснувшую вазу, подаренную ей Аанваген. Ей шестнадцать, сказала она, но под давлением призналась, что ей всё же не больше пятнадцати. Я бы сказал, четырнадцать.
Все это не слишком важно. Важно то, что Джали находится в пределах короткой прогулки от того места, где я сижу, что она, как и я, находится на третьем этаже частного дома, и что Вадсиг настроена дружелюбно. Она обещает найти и Шкуру. (Возможно, я должен отметить, что дом, в котором находится Джали, имеет каменный первый этаж и два верхних этажа из дерева, что кажется здесь очень распространенным, и что улица узкая, но на ней много движения, в основном телеги с тюками, бочками или ящиками.)
Я вернулся в эту комнату, как и обещал, услышал скрип ключа Вадсиг в замке и глухой стук засова и опустился на колени, чтобы заглянуть в замочную скважину, надеясь еще раз увидеть единственного друга, который у меня есть в этом жестоком, оживленном и диком порту. Однако я ее не увидел, потому что ключ все еще торчал в замке.
Это навело меня на мысль. Я сунул лист бумаги под дверь и кончиком одного из перьев Орева легко коснулся ключа, поставив его так, что смог вытолкнуть. Он упал, и я с бесконечной осторожностью потянул лист назад, надеясь вытащить ключ. Лист, конечно, вытащился, а ключ — нет, и я выругался.
— Нет хорош? — поинтересовался Орев.
— Вот именно, — сказал я ему. — Либо ключ слишком толстый, чтобы пролезть под дверью, либо он ударился о бумагу и отскочил.
— Птиц найти.
Я подумал, что он собирается вылететь из моего окна и вернуться в дом через другое, и хотел предупредить его, что, возможно, пройдет много времени, прежде чем он найдет еще одно открытое окно в такую холодную погоду, но он исчез в треугольном отверстии, которое я не заметил раньше, там, где обшивка соединяется с каминной трубой под потолком. Минут через пять он вернулся с ключом в клюве. Я спрятал его в чулке.
Все это навело меня на другую мысль. Я напишу письмо, которое подпишу именем Джали, и попрошу Орева просунуть его между ставнями ее окна, чтобы тюремщики его нашли. Оно не может навредить нам и может принести пользу.