Гончая пожал плечами:
— Оно принадлежит одному второстепенному богу или другому. Как и все, что не принадлежит ни одному из Девяти.
— Сыну Тионы. Разве не странно, что я это помню? Предположительно, это не самый значимый факт нашей религии, но он остался со мной. Я вспомнил об этом, когда мы с Крапивой писали нашу книгу о патере Шелке, и вспоминаю сейчас. Можно мне еще немного?
— Конечно. — Гончая снова протянул ему бутылку.
— Вино священно для Фелксиопы, потому что оно опьяняет, а опьянение принадлежит ей, как магия, парадоксы, иллюзии и тому подобное. Но вино само по себе — святыня сына Тионы. Тиона — очень незначительная богиня.
— Я не хочу менять тему, — сказал Гончая, — но ты знаешь, что случилось с Хряком?
— И знаю, и не знаю.
— Бедн Хряк! — каркнул Орев.
Оба мужчины помолчали, глядя в огонь; потом Гончая сказал:
— Ты не можешь рассказать мне, что произошло с ним, так?
— Как и то, что случилось со мной, хотя я думаю, что расскажу об этом, когда соберусь с мыслями.
— Мудр Шелк!
Он улыбнулся:
— Именно это Кремень всегда говорил о патере Наковальня. Сейчас он Пролокьютор Наковальня?
Гончая кивнул:
— Я думаю, что это его имя.
— Это очень хорошо. Возможно, он захочет мне помочь. Остался только один глоток. Хочешь? Вот.
— Я уже выпил больше своей нормы. Я пытаюсь вспомнить дурную цель, которую ты упомянул, и не могу. Вино делает это с нами — заставляет нас забыть. Я могу вспомнить только то, что, по твоим словам, оно может отгонять призраков, но не призрак уродливой дочери. Ты хотел ее видеть.
Он кивнул:
— Это была дурная цель — держаться подальше от призраков. Мы всегда ошибаемся, когда используем вино не по назначению, Гончая. Этот напиток — приятный и освежающий — стоит вторым вслед за хорошей холодной водой, лучшим напитком из всех, что у нас есть. Когда мы используем его для чего-то другого — чтобы забыться, вот что я имел в виду, когда говорил, что оно может уберечь нас от призраков — или согреть нас, когда мы замерзли, мы извращаем его. Кстати, ты заметил, что уже не так жарко, как раньше?
Гончая улыбнулся:
— Ты совершенно прав. Хвала Пасу!
— Нет, вовсе нет. Пас — бог солнца, а тот, кто задувает Длинное солнце, охлаждает для нас виток. Я упоминал сына Тионы. Его так называют, потому что никто не знает его имени — да и вообще о нем почти ничего не известно, кроме того, что он темный и что вино для него свято. Я тебе не надоел? Мы не обязаны говорить об этом.
Гончая поднял бутылку, затем опустил ее снова, не выпив:
— Нисколько. Что скажешь, если мы прибережем это для Хряка?
— Сомневаюсь, что он ее допьет, но это добрая мысль.
— Ты сказал, что никто не знает имени бога вина. Разве это не необычно? Я думал, что мы знаем имена всех богов, или что авгуры знают, даже если я не знаю.
— Да, это необычно, но не уникально. Однажды у меня был наставник, который пошутил по этому поводу. Мы много изучали богов и, возможно, полдня посвятили Тионе и ее темному сыну. Мой наставник сказал, что сын Тионы так много выпил, что мы забыли его имя.
Гончая хихикнул.
— Он также сказал, что сын Тионы был единственным богом, чьего имени мы не знаем. Прошли годы, прежде чем я понял, что он ошибался. Мы говорим о Внешнем, но очевидно, что «Внешний» не может быть его именем — это эпитет, прозвище.
— Хорош бог, — заметил Орев.
— Он ведь твой любимец, правда? — спросил Гончая. — Бог, которого ты любишь больше всего.
— Единственный бог, которого я вообще люблю, если мне когда-нибудь удавалось полюбить его. В более широком смысле, он — единственный бог, достойный любви. Видишь ли, Гончая, я был снаружи, вне этого витка. Я бывал и на Синей, и на Зеленой; так вот, другие витки совсем не похожи на этот.
Гончая кивнул.
— Человек выходит наружу, полный высоких идеалов, но вскоре обнаруживает, что оставил богов позади, даже Паса. Я же говорил тебе, как плохо обстоят дела в Новом Вайроне.
— Да, говорил.
— Это — одна из главных причин, я уверен. Многие из нас были хорошими только потому, что боялись богов. Внешний — это очень похоже на него, очень типично для него — показывает нам нас самих. Он велит нам посмотреть на самих себя и увидеть, сколько в нас настоящей честности, сколько подлинной доброты. Ты надеешься стать отцом ребенка.
Гончая кивнул:
— Сын, я надеюсь. Не то, что мы не полюбим дочь.
— Есть дети, которые подметают в надежде получить вознаграждение, и есть дети, которые подметают, потому что полы нужно подмести, а мама устала. И между ними пропасть гораздо глубже, чем та, что отделяет нас от Синей.