— Свечу теперь вы желаете, мессир Рог? Ставни закрыты. Никто может видеть.
Мне пришло в голову, что никто не смог бы разглядеть меня достаточно хорошо, чтобы узнать, даже если бы они были открыты, и я вспомнил слова Шелка о Мукор — она считала, что ее дух не может покинуть комнату, если окно не открыто. Я решил открыть ставни в комнате Джали и сделал это позже, хотя из этого ничего не вышло.
Беруп появился в тот самый момент, когда Сайфер принесла свечу. Он бы склонился над Джали, если бы я позволил. Я спровадил его жестом, который, как я надеялся, не допускал возражений, и он, задыхаясь, рухнул в кресло. Только после того, как Беруп сел, я сообразил, почему Сайфер так долго оставалась тюремщиком Джали, не понимая, что она — инхума: простыня была натянута почти до самого верха ее парика.
— Хорош вещь? — поинтересовался Орев, когда я поднял простыню.
Я положил простыню на место, велев ему замолчать.
— Вы закрыли ей лицо, — заметил я Сайфер. — Могу я спросить, почему?
— Такая молчаливая она есть, мессир. Такая холодная. Как мертвая ваша бедная дочь есть. Видеть ее такой я не люблю.
— Не мертвая, — задыхаясь, спросил Беруп, — она есть?
— Да. Она в коме, из которой я намерен ее вывести. — Я был уверен в своей способности осуществить это и сделал заявление так уверенно, как только мог. Что, если Джали, которая была похоронена заживо в Гаоне, будет похоронена заживо во второй раз здесь, в Дорпе? Кто же тогда спасет ее?
— Мой дом призраки покинут, мессир, если она проснется?
Я сказал Сайфер, что уверен в этом, и приказал им выйти; она вышла послушно, а он — неохотно. Что еще можно сказать?
Ничего, на самом деле.
Я просидел с ней всю ночь, думая о Зеленой — о ее разрушенном городе, болотах и джунглях, рисовых полях деревенских жителей, заброшенной башне на утесе и покинутом посадочном аппарате, в котором я умер; все это вставало перед моим мысленным взором не раз и не два, а двадцать или тридцать раз, и, насколько это было возможно, я исследовал каждый уголок, каждый лист и каждую щель. Двумя этажами ниже меня, где Беруп разговаривал с Сайфер и пил белое бренди, которое они здесь любят, тарелки упали с полки, и Сайфер испуганно вскрикнула. Это произошло вскоре после полуночи, и было более громким событием, чем все, что я видел. Я открыл ставни и закрыл их через полчаса, потому что в комнате стало невыносимо холодно. Я передвигал свечу с места на место. Я разжег огонь и подбросил в него свежих дров. Я откинул простыню, поцеловал Джали в щеку, вынул из-под одеяла ее руку (явно руку инхумы) и сжал ее в своих ладонях. Она была холодна, как лед — ни одна мертвая женщина не могла быть холоднее. Со временем я согрел ее, но Джали даже не пошевелилась.
Я молился снова и снова, умоляя о помощи Внешнего и любого другого бога, перебирал четки и вспоминал десять тысяч вещей, начиная с доброты моей матери, когда я был мальчиком, и заканчивая тем, как выглядел и говорил Хряк, когда он присоединился к нам с Гончей у огня на вилле Крови. Я слушал Орева и разговаривал с ним — в основном, чтобы предупредить его, чтобы он ничего не говорил о том, что мы делаем. И наконец, когда я больше не мог выносить его болтовни, я снова открыл ставни и послал его искать Бэбби, о чем теперь очень сожалею, потому что он не вернулся.
Пришел рассвет, а с ним и Беруп, довольно пьяный, чтобы сказать мне, что он больше не может рисковать моим отсутствием в своем доме. И вот я сижу здесь, ничего не добившись. Но что еще я мог сделать? Теперь я жалею, что не догадался порезать себе руку и смазать губы Джали.
Вот новости, возможно, даже хорошие новости. Надеюсь, что это так. Сегодня утром внизу произошла ужасная драка. Я слушал, припав к замочной скважине, и вскоре узнал голос кухарки; нетрудно было догадаться, на кого она кричит, поэтому я постучал в дверь и позвал Вадсиг. Она пришла, запыхавшаяся, лицо красное, как у Аанваген, на щеке — багровый синяк.
— Мне нужно, чтобы вы поговорили со мной немного, — сказал я ей, — и дали кухарке время остыть. Я хочу спасти вас из опасной ситуации, чем бы она ни была, и уверен, что вы это оцените.
— Выхожу на улицу я есть, мессир. Спрашивать ее я нет. — Это было сказано тоном человека, который бросает вызов вооруженной мощи городов. — Говорит, все утро она есть. Врет, она есть. Не больше часа это есть, мессир. Меньше!
— Я вам верю.
— Платить мне она нет, мессир. Служанка, как я, она есть!
— Без сомнения, она привыкла издеваться над вами, когда вы были моложе, Вадсиг. Она должна понять по вашей речи и манере держаться, что вы выросли.
Она энергично закивала: