— Крапива? Где Крапива? Крапива?
Она встает и берет умирающую за руку:
— Я здесь. Я здесь, бабушка.
— Я любила тебя, Крапива.
— Я знаю, бабушка. Я тоже тебя люблю.
Он наблюдал за ними двумя парами глаз.
— Я хочу, чтобы ты знала, Крапива, что тебя любили. Я хочу, чтобы ты это запомнила. Кто-то когда-то любил тебя. Кто-то может снова полюбить тебя, Крапива.
Эхо повторяло и повторяло: «кто-то может снова полюбить тебя, Крапива».
Он моргнул и проснулся, не уверенный, что не спит. И наконец сел, дрожа всем телом.
Их огонь почти погас. Гончая завернулся в одеяло, дыша глубоко и тяжело. Орева нигде не было видно. Кровь сказал:
— Уходишь, патера? Мой поплавок отвезет тебя обратно. Если ты расскажешь о нашем маленьком соглашении…
Рука об руку они, шатаясь и спотыкаясь, прошли через эту самую комнату, он жаждал — нет, патера Шелк жаждал — держать Кровь рядом с собой, чтобы Кровь не заметил азота Гиацинт, заткнутого сзади за пояс и прикрытого туникой. Мускус сопровождал их к поплавку, управляемому Бекасом, шпионом Тривигаунта.
С высоты своего роста (он едва мог видеть место) он заглянул в эту комнату, где мужчины средних лет в вечерних костюмах стояли, пили и разговаривали, в то время как кровь из раны, которую белоголовый проделал в его руке, капала на ковер невидимыми каплями.
Он стоял, прислонившись спиной к стене, напротив белой статуи Тионы. Он напряг зрение, пытаясь разглядеть ее в темноте, наконец углядел и направился к ней, когда та шевельнулась.
Перегнувшись через балюстраду, Тиона превратилась в Мукор, а затем растаяла, как туман. Кивнув самому себе, он достал фонарь, который дал ему Гончая, и зажег свечу палочкой, взятой из огня.
Он услышал приглушенное восклицание Хряка, когда вошел в апартаменты, принадлежавшие Гиацинт, и тихо позвал: «Шелк? Шелк? Где ты, Шелк?» — невольно напомнив себе Орева.
— Ищешь, хак тя убьют? — В голосе Хряка не было дружелюбия.
— Шелк, я знаю, что ты в нем, и мне нужно поговорить с тобой.
Длинный клинок выскользнул из медных ножен. Заглянув через дверной проем в спальню, он увидел слепое и страшное лицо Хряка и лезвие меча, пробующее воздух на вкус, как стальной язык огромной железной змеи.
— У меня есть фонарь. Я знаю, что ты этого не видишь, но он есть. Без него...
Хряк приближался к нему, ведомый его голосом и нащупывая его своим ужасным клинком.
— …у меня не хватило бы смелости. Если ты убьешь меня, мой призрак останется здесь с призраком Гиацинт. Ты об этом подумал?
Хряк заколебался.
— И когда бы ты ни искал ее, ты найдешь и меня.
— Кореш...
— Ты мне нравишься, Хряк, но сейчас я не хочу с тобой разговаривать. Я пришел сюда с риском для жизни, чтобы поговорить с твоим всадником. Поговори со мной, патера, или убей меня здесь и сейчас. У меня нет оружия, и это единственный выбор, который у тебя есть.
— Тогда я поговорю с тобой, — сказал Хряк и вложил меч в ножны. — Ты знал, потому что я не мог не прийти сюда, не так ли? Ты говоришь, что у тебя есть фонарь?
— Да. — Он почувствовал, что с его плеч свалилась тяжесть. — Нет и да — вот как я должен был ответить. Хряк очень хотел остаться один в этой комнате, но только из-за этого я бы, наверное, не догадался. Я подумал о боге-Шелке, о Серебряном Шелке, как тебя называют авгуры, подумал о том, что он вместе с Кипридой, и отбросил эту мысль. Я понимаю, что сейчас ты не с ней. Пока Хряк слеп, ты не можешь вернуться к ней.
— Верно. Хотя я в любом случае постараюсь восстановить его зрение, как и ты сам делаешь похвальные усилия, чтобы восстановить зрение майтеры.
— Ты даже говоришь как патера Шелк. — Он поднял фонарь, и его свет залил всю печальную пустую комнату. — Странно слышать твой голос из губ и гортани Хряка. Голос, конечно, гораздо сильнее определяется духом, чем я когда-либо мог предположить. Голос Синели, должно быть, звучал совсем по-другому, когда она была одержима Кипридой.
— Да. Ты сказал, что причина не только в том, что я пришел сюда, Рог. Что же еще?
Он вздохнул:
— Жаль, что я не знал этого, когда мы с Крапивой писали нашу книгу. Я бы еще больше подчеркнул изменения в голосе. Если бы у меня не было света, я готов был бы поклясться, что передо мной лично стоит патера Шелк.
— Стоит перед тобой и удивляется тебе, Рог. Откуда ты знаешь? Я не заставлю тебя отвечать, хотя, возможно, и смог бы. Я все равно буду благодарен за ответ.
— Хотел бы я иметь ответ получше. Прошлой ночью мне приснилось, что Хряк снял повязку, и, когда он это сделал, его лицо было твоим. Значит, я что-то почувствовал. Мы называем его Хряк и говорим о нем так, как будто это действительно его имя; но это просто обычное вайронезское имя, которое он выбрал для себя вчера.