— Никого.
— Не думаю, что ты приземлился ей на плечо. Тогда как же ты доставил письмо? Ты заговорил с ней первым — сказал, кто ты и кто я?
Орев задумчиво склонил голову на одну сторону, потом на другую, его блестящие черные глаза были полузакрыты.
— Полагаю, это не так уж важно. Ты помнишь, что она тебе сказала?
— Птиц бросить!
— Ты пролетел над ней и уронил мое письмо? Надеюсь, не в море.
— Да, да! Нет мокр.
— Во всяком случае, она получила мое письмо и прочла его. Должно быть, так оно и было, потому что ты сказал, что она плакала.
— Да, да.
— Но тогда, Орев, — я погрозил ему пальцем, — она должна была дать тебе какой-то ответ. Ты ведь не улетел сразу после того, как доставил мое письмо? Ты, должно быть, устал, и, хотя я полагаю, что ты мог бы напиться из ручья, который вращает нашу мельницу, я бы ожидал, что ты попросишь у нее еды.
— Рыб голов.
— Да, именно так.
— Птиц сказать. Рыб голов?
Я кивнул:
— Она всегда была очень щедрой и наверняка помнила прежнего Орева, любимца Шелка.
Он подлетел к окну и постучал по одной из панелей, давая понять, что хочет вылететь:
— Уйти-уйти!
— Если ты этого хочешь. — Я освободил задвижку и отодвинул для него створку. — Но снаружи холодно, так что будь осторожен.
— Дев писать. Давать птиц. — Потом он исчез.
Теперь я должен закончить свой отчет о поисках Джали. Убедившись, что она уже не в башне, я подошел к круглому проему в стене башни, говоря себе, что я здесь только дух и что духи не могут пострадать от падения; и все же я не мог забыть, что случилось с Дуко на Витке красного солнца и то безмозглое существо, которое мы разбудили, вернувшись на Синюю.
(Еще одна ошибка. Мне следовало написать «бездуховное» или что-то в этом роде. Разум у Дуко остался, по крайней мере, в некотором смысле. Но надежды и мечты ушли навсегда. Я не стану ее вычеркивать, хотя и испытываю искушение.)
Когда мужчины и женщины умирают, их духи могут отправиться в Главный компьютер — так мы когда-то верили. Возможно, Внешний или какой-то другой бог посылает своих слуг, чтобы привлечь их на свою сторону, как учили в Бланко. Но когда дух человека умирает, это смерть за пределами смерти.
Дюжину раз я приказывал себе прыгнуть, убеждая себя, что со мной ничего не случится, и дюжину раз я сдерживался. Я писал, что боялся из-за того, что случилось с Дуко Ригоглио; но правда в том, что сперва возник страх, и только потом я обнаружил его причину — или если не истинную причину, то логическое обоснование, чтобы оправдать его. Джали улетела, сказал я себе, но я не могу летать.
Как только мой разум сформировал эти слова, я понял, что они были ошибочными; здесь Джали была не сотворенной инхумой имитацией человеческого существа, а настоящим человеческим существом, и как таковая она могла летать не больше, чем я. Конечно, вполне возможно, что она прыгнула — я уверен, ее страх высоты намного меньше моего.
Это напомнило мне белоголового, чьи подрезанные крылья не позволяли ему улететь. Белоголовый попытался взлететь, когда он и Шелк дрались на крыше Крови, и разбился насмерть. Стоя в круглом проеме, я даже отодвинул рукав, чтобы посмотреть на шрамы, оставленные его клювом на руке Шелка. Нет нужды говорить, что их там не было — это Шелк, а не я сражался с белоголовым, точно так же, как Шелк убил Кровь, когда тот отрубил руку своей матери, и не имеет значения, насколько живо я представлял себе ту или иную сцену.
Как ни страшно было стоять в проеме, глядя на джунгли, лежащие так далеко внизу, спуск на утес оказался еще хуже, потому что занял гораздо больше времени. Сначала я хотел вылезти из самого проема, но тут же увидел, что серая каменная стена башни слишком гладкая, чтобы я мог спуститься. Я мог бы сделать это, если бы был мальчиком или Шелком, который однажды сказал мне, что в молодости мог лазить по деревьям как обезьяна — но я мог упасть и разбиться насмерть. Я стал спускаться к основанию башни и, когда посчитал, что нахожусь у подножия внешней стены, попытался отодрать камни с помощью длинного остроконечного инструмента, найденного в одной из мастерских. Мне это не удалось, но через некоторое время я закрыл глаза и прислонился к стене, говоря себе, что должен как-то сделать это, и почувствовал, как она смягчилась позади меня.
Склон утеса был достаточно неровным, и, казалось, я мог спуститься по нему. Я делал неплохие успехи — во всяком случае, так мне показалось, когда я рискнул взглянуть вниз.
Это было крайне глупо с моей стороны. Холмистая зеленая равнина, которая на самом деле была верхушками деревьев, более высоких, чем любая башня, казалась отсюда такой же далекой, как и от проема в стене башни, и головокружительная пустота, отделявшая меня от нее, была ужасающей. Я закрыл глаза и отчаянно вцепился в каменный выступ, за который держался, снова и снова повторяя себе, что, когда я открою их, я не должен смотреть вниз.