— Бедн Хряк.
— Х'эт сделал, х'ему. Рубанул мечом, х'его. — Хряк поднял свой длинный клинок, который слабо поблескивал в пыльном солнечном свете.
— А потом?
— Разве ты не хошь сказать чо-нибудь х'об х'этом, кореш? Думал, чо ты хотел.
Он покачал головой, хотя Хряк не мог видеть этого жеста:
— Возможно, позже.
— Хак хошь, кореш. Вот чо там было плохое.
— Я бы хотел услышать о хорошем, Хряк.
— Нечего сказать.
— После того как ты убил его, твое внимание привлекло Священное Окно позади него. Я прав?
— Нет. Ховорил те х'об х'их дверях? Достаточно большие, шоб войти, не вставая на колени. Так х'он сделал? Х'он сделал.
— Да.
— Не там, где х'он лежал, но на моих коленях, точно так же. Х'оттенхи. Много х'оттенхов. Не мог стоять, х'упал.
— Ты что-то сказал, Хряк? Молился или пытался молиться?
— Не. Пробовал. Не мог. Х'он мог? Х'он не мог! Соплил, хак большая девха. Соплю, щас.
— Плачешь, ты имеешь в виду. Да, но мы с Гончей не смеемся.
— Хорошо с вашей стороны. — Хряк глубоко вздохнул и вытер нос рукавом, уже феноменально грязным. — Х'эт все, кореш. Х'эт хонец.
— Нет, не совсем, и история будет незаконченной — незавершенной, — если ты не расскажешь остальное. Если только ты не сделаешь это сейчас. Это нельзя больше откладывать.
— Рог... — Гончая схватил его за руку.
— Я отвечу на твои вопросы через несколько минут, — сказал он. — Они могут подождать, поверь мне. Давай, Хряк.
— Чо-то мя задело. — Хряк говорил так, словно забыл, что его кто-то слушает. — Тохда х'у мя были зенки.
— Да. Конечно.
— Хоснулся моих плеч х'и головы, хак будто стоял сзади. Х'огляделся по сторонам. Ничего не было там.
— А потом?..
— Почувствовал х'эт, кореш. То, чо ты сказал. Хотел чувствовать всехда, но не чувствовал больше.
— И после этого ты несколько изменился. Обнаружил, что делаешь то, что удивляет тебя самого.
— Х'йа.
— Хорош Шелк, — пробормотал Орев с его плеча.
— Это была исповедь, Хряк. Я не объявлял об этом, но так оно и было. Я мирянин, как я уже сказал, но мирянин может исповедовать, когда в этом есть нужда. Я бы хотел, чтобы ты сейчас встал на колени. Я знаю, что тебе это не нравится, но ты не должен скрывать от Внешнего — это он прикоснулся к тебе сзади, я уверен, — почтение, которое ты оказываешь стольким дверям. Ты встанешь на колени?
— Думаешь, х'он могет вернуть мне зенки?
— Понятия не имею. Ты встанешь на колени?
Хряк так и сделал.
— Хорошо. Это было худшее препятствие, которое, я боялся, мы не сможем преодолеть. — Быстрым движением он послал Гончую к задней части мантейона. — А теперь повторяй, что я говорю. Очисти меня, друг.
Хряк покорно повторил.
— Тебе не нравится говорить «я», правда, Хряк? Я имею в виду местоимение, а не «йа», которое ты используешь вместо «ага», означающее согласие. Может быть, это суеверие?
— Не звучит хорошо в светоземлях, — пробормотал Хряк.
— Невежливо? Тогда ты можешь сказать: «ибо Внешний и другие боги были оскорблены мной». После этого ты должен рассказать мне обо всем очень плохом, что ты сделал, кроме грабежей и убийств, которые уже описал. Орев, ты должен оставаться с Гончей, пока я не позову вас обоих.
В задней части мантейона Гончая наблюдал за коленопреклоненным Хряком (таким огромным, что даже на коленях он был почти так же высок, как человек в поношенной коричневой тунике), пока совершенно не смутился.
— Муж речь, — объяснил Орев, усаживаясь на спинку скамьи перед Гончей. — Речь Шелк. — Он присвистнул, чтобы подчеркнуть важность этого разговора, и добавил: — Птиц идти. Идти Гонч.
Гончая рассеянно кивнул. Статуи Девяти все еще стояли в нишах вдоль стен. Кто это там с совой, спросил он себя. Некоторые — всего лишь младшие боги, он был уверен. Поскольку статуй было больше девяти, они должны были быть. Он всегда считал младших богов неважными; впервые ему пришло в голову, что и сам он неважен, а такие важные боги, как Ехидна (вон там, держит в каждой руке по гадюке), заботятся только о важных людях и важных делах:
— Ехидна, и Молпа с дроздом. Но кто это там с голубями?
— Муж речь, — повторил Орев в другом контексте.
— Сам с собой, — ответил Гончая. — Я пытался дать имена этим богам, вот и все.
Один из бормочущих голосов в передней части мантейона стал более внятным.
— Тогда я приношу тебе, Хряк, прощение богов. Во имя Внешнего ты прощен. Во имя Великого Паса и Серебряного Шелка ты прощен. И во имя всех младших богов ты прощен властью, вверенной мне. — Быстрый жест описал знак сложения над склоненной головой Хряка.
Гончая направился к ним, видя, что огромный Хряк встает и расправляет плечи. Когда слепое лицо Хряка повернулось в направлении звука его сапог, ступающих по потрескавшемуся каменному полу, Гончая сказал: