— Я этого не знал, — сказал Гончая.
— Произошла определенная степень смешения, которую некоторые люди с обеих сторон стремились предотвратить — женщины Тривигаунта выходили замуж за вайронезцев, а вайронезки — за мужчин Тривигаунта.
— Жаль всех четверых, — сказал Хряк.
— Как и мне, в некотором смысле, но сомневаюсь, что они гораздо более — или гораздо менее — недовольны, чем другие пары.
Во всяком случае, их обычай — отказываться изображать богов — явно изолирует народ Тривигаунта. Этот мантейон показался бы им богохульным; что еще важнее, дом любого благочестивого человека в Вайроне тоже был богохульным. У моего друга Гагарки, который был, что называется, обычным преступником, хотя и необычным человеком, на стене висело изображение Сциллы. Но я отвлекаюсь от темы.
Если Сфингс сама наложила запрет, я думаю, скорее всего, она действовала из гордости или стыда. Возможно, она чувствовала, что мы не можем сделать ее правильное изображение. Я видел Киприду...
Рука Хряка сомкнулась на его локте, толстые острые ногти почти причиняли боль.
— Давным-давно, и ни один художник не смог бы изобразить столь же прекрасную женщину. Жена Шелка, Гиацинт, была ослепительно красива в молодости, но даже она не была так красива.
Хватка Хряка ослабела.
— Или Сфингс может стыдиться своих последователей или вообще не хочет, чтобы ей поклонялись. Ни один из других богов, кажется, не поступает так, но это сделало бы им честь.
Гончая уставился на него:
— Но…
— Но они же боги. Ты это хотел сказать? Да, это правда. Они наши боги, — по крайней мере здесь, — и если они требуют нашего поклонения, мы должны дать его им или погибнуть. Видишь вон ту нишу?
— Да, — сказал Гончая. — Там пусто.
Орев резко каркнул, и его хозяин подошел к ней:
— В каком-то смысле ты ошибаешься. В том смысле, что это ниша Внешнего. Хряк, хочешь вложить в нее свою руку? Это тебе никак не повредит.
— Не.
— Хорошо. Гончая, ты понимаешь, почему эта пустая ниша принадлежит Внешнему? Почему она теперь принадлежит ему, хотя первоначально, возможно, предназначалась для одного из Девяти? Возможно, даже для Паса?
— Потому что никто не знает, как он выглядит? По-моему, ты как-то говорил об этом.
— По крайней мере, это одна из причин, хотя есть и другие. Я не хочу сказать, что он относится к своим изображениям так же, как — по мнению женщин Тривигаунта — относится Сфингс. Нет ничего плохого в том, что мы пытаемся изобразить его, например, как мудрого и благородного человека, или как ночное небо, которое мы видим на Синей — огромную темноту, усеянную точками света. В этом нет ничего плохого, если только мы не считаем, что он действительно похож на то, что мы нарисовали. Тогда отсутствие изображения лучше всего.
Гончая глубоко вздохнул:
— Но ведь именно так они изображают Сфингс!
Позже, когда они оставили Гончую на Золотой улице и направились в четверть Солнечная улица, Хряк спросил:
— Нет народа в х'этих хазах, кореш?
За него ответил Орев:
— Нет муж! Нет дев!
Его хозяин вздохнул:
— После того как мы прошли мимо дома, в котором жили Гончая и Пижма, я спросил у Гончей, когда мы доберемся до населенных районов города. Я говорил тихо, и, может быть, ты был слишком занят, чтобы услышать нас; но он сказал, что мы уже там, что улица, по которой мы шли, была одной из тех, которые еще не покинуты. Тогда я начал считать дома, и мне показалось, что на каждый обитаемый дом приходится пять пустых.
Хряк не ответил.
— Конечно, кто-то может жить в некоторых из тех, которые показались мне пустыми. Это вполне возможно, и я надеюсь, что это правда.
— Ты сказал, чо пустое место принадлежит Внешнему.
— Ободряющая мысль — спасибо. Ответ на твой вопрос: некоторые из этих домов явно заняты, но их немного.
Хряк склонил голову набок:
— Холеса, кореш!
— Я не могу слышать их. Твои уши острее моих, как я уже заметил. Однако я рад, что ты услышал их, и нисколько не сомневаюсь в твоих словах. Могу я рассказать тебе одну историю, Хряк? Ты напомнил мне о ней, и даже если тебе не доставит особого удовольствия услышать ее, я с удовольствием ее расскажу.
— Х'он возражает? Х'он не!
— Спасибо еще раз. Я должен сказать с самого начала — я не уверен, что речь идет о том же мантейоне, хотя подозреваю, что это так. Гончая сказал, что не может вспомнить имя авгура, который возглавлял его в то время, когда они с Пижмой иногда посещали жертвоприношения. Это был бы его предшественник, я полагаю, если это действительно тот же самый мантейон. Его звали патера Луч.