— Хорош муж?
— О, в этом и есть смысл моего рассказа, Орев. Мальчик — я забыл его имя, но это не имеет значения — и его мать возвращались в город после того, как прожили год или около того в деревне. Ты помнишь, Хряк, что Гончая и Пижма переехали из Концедора в город после того, как поженились, потому что для Гончей в Концедоре не было работы. Позже они вернулись.
Почти точно так же, этот мальчик и его мать переехали в деревню, поселились в отдаленном фермерском доме, где мальчик, еще совсем маленький, был счастлив, имея лес и ручей, слишком широкий, чтобы перепрыгнуть через него; однако им было одиноко. Теперь они решили вернуться в город. Это было долгое путешествие, как считал тогда мальчик, хотя большую часть пути он ехал в чем-то вроде тележки, которую толкала его мать и которая везла их вещи.
Она очень устала, и они остановились на окраине, чтобы переночевать у подруги, прежде чем отправиться в город, в аккуратный маленький домик, который другой добрый друг — мужчина, который, я полагаю, спал там время от времени, так как держал там бритву, — устроил для них несколько лет назад. После обеда бедная женщина легла спать и почти сразу же уснула, а мальчик — нет.
— Хорош мал?
— Не особенно, Орев, хотя он так думал, потому что его мать любила его. Он был еще слишком мал, чтобы понять, что она всегда будет любить его, независимо от того, хорошо он себя ведет или плохо.
Они проходили мимо пустых погребов — прямоугольных ям, окаймленных обуглившимися кусками дерева и наполненных черной водой.
— Этот квартал сгорел двадцать лет назад, — сказал он Хряку. — Мне жаль, что бо́льшая его часть не была восстановлена. Я был в Городе инхуми на Зеленой, и он не намного пустыннее, чем этот. Здесь, кажется, Струнная улица. Мне очень жаль, что пожар зашел так далеко.
— С тобой, кореш.
— Я хочу закончить свой маленький рассказ. Я прерву его, если увижу что-нибудь стоящее комментария.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Мальчик решил немного прогуляться. Он надеялся найти еще одного ребенка, но очень боялся заблудиться и потому шел только по той дороге, на которой стоял дом, в котором они с матерью остановились, полагая, что всегда сможет повернуть назад и вернуться к ней. Ты уже догадался, что произошло. Он отвлекся на что-то или на кого-то и забыл направление, в котором шел. Думая, что он возвращается к матери и к дому, в котором они остановились, он долго шел, пока не увидел старика в черном, плачущего на ступенях мантейона. До этого времени мальчик боялся просить о помощи; но старик выглядел таким добрым, что мальчик подошел к нему. Несколько минут он молча мялся, глубоко вздыхал и выдыхал, раз за разом решал начать и каждый раз не начинал, пока, наконец, не сказал:
«Почему ты плачешь?»
Старик поднял глаза и, увидев его, указал на повозки, фургоны и носилки, которые проезжали мимо каждые несколько секунд.
«Если бы все зло, которое я причинил богам, было видно, — сказал он, — их было бы намного больше, и четырех человек было бы недостаточно, чтобы оплакать их всех».
После этого они молча пошли. Время от времени они проходили мимо лачуг, построенных из обгоревших досок, так что они казались (пока на них не глядели внимательно) выкрашенными в черный цвет. На соседней улице играли дети; пронзительные крики участников долетали до них, как щебетание воробьев на далеком дереве.
— Х'эт хонец, кореш? — наконец спросил Хряк.
Он сглотнул и заставил себя заговорить:
— Да.
— Чо-то беспокоит тя?
— Мал дом? — потребовал Орев. — Найти дом?
— Да, нашел. — Он вытер глаза. — Но это был уже не тот же самый мальчик. — И добавил вполголоса: — И это не тот самый дом.
Как бы тихи ни были эти слова, Хряк их услышал:
— Зыришь свою хазу, кореш?
Не в силах вымолвить ни слова, он кивнул; Орев перевел:
— Сказать да.
— Это Серебряная улица. Мы... мы идем по Серебряной улице, я ее не узнаю. Я не уверен. Хряк?
— Х'йа?
— Хряк, я говорил об оскорблениях богов. Мне действительно все равно, нравится ли Сфингс, Сцилле и остальным то, что я делаю.
— Грил, чо не будешь ломать х'их статуи.
— Потому что они не принадлежали мне. И потому что они были искусством, а умышленно разрушать искусство — всегда зло. Но, Хряк... — он запнулся.
— Старина Хряк — твой приятель, кореш.
— Я знаю. Вот почему это так трудно сделать. Ты был слеп, когда покинул свой дом в Горах, Которые Выглядят Горами. Так ты мне и сказал.
— Когда х'он бросил братанов. Х'йа.
— Ты проделал весь этот путь пешком, хотя и слеп.
— Х'йа, кореш. Хо, х'он пару раз кувырнулся.