— Тогда, Хряк, я попрошу тебя об одолжении, о котором не имею права просить. Это то, в чем я всегда буду себя упрекать...
— НЕТ речь!
— Но я все равно попрошу. Я привел тебя сюда. Я это знаю. Если бы не я, тебя бы не было в этой разрушенной четверти. И, возможно, вообще в Вайроне.
— С тобой, кореш.
— Я думал, что… что покажу тебе, где я жил раньше. Дом авгура и тот дом, в котором я вырос. Лавку отца. Там, где они когда-то стояли. Я бы рассказал тебе кое-что о них, о том, что они... эти места для меня значили.
Ему хотелось закрыть глаза, но он заставил себя смотреть на лицо Хряка:
— Вместо этого я прошу тебя вот о чем. Гончая снимает комнату в гостинице и будет рад любому из нас — нам обоим, я бы сказал, вместе или порознь. Гостиница «Горностай» расположена на холме Палатин, в самом центре города. Не отправишься ли туда в одиночку? Пожалуйста.
Хряк улыбнулся:
— Х'эт все, кореш?
— Я присоединюсь к тебе там, клянусь, еще до тенеспуска. Но я хочу... я должен быть здесь один. Я просто обязан это сделать.
Длинные руки Хряка нащупали его, одна большая рука все еще сжимала вложенный в ножны меч.
— Все пучком, кореш. Нуждался во мне на дорогах. Теперь х'он те не нужен. Не мучь себя. Х'и так слишком много боли на х'этом витке, х'и х'он грит пока. — Хряк отвернулся.
— Я присоединюсь к тебе, обещаю, — повторил он. — Пожалуйста, передай Гончей, что я приду, но скажи ему, чтобы он не ждал меня к ужину. Иди с Хряком, Орев. Помоги ему.
Орев недовольно каркнул, но взлетел.
Его хозяин стоял на улице, опираясь на шишковатый посох, и смотрел им вслед, не в силах сделать ни одного шага, пока они не скрылись из виду; большой человек двигался медленно, возвышаясь над несколькими плохо одетыми мужчинами и женщинами, мимо которых он проходил, черная птица казалась непривычно маленькой и уязвимой на плече большого человека, ее алые пятна были единственными цветными пятнами в разрушенном черно-сером пейзаже.
Медленно, очень медленно тук-тук-тук медных ножен затих. Здоровяк остановил прохожего и заговорил, уже слишком далеко, чтобы его можно было услышать. Прохожий ответил, указывая вверх по Серебряной улице в сторону рынка, указывая, вероятно, чтобы сообщить направление слепому, который остановил его, или, возможно, его птице. Их медленное продвижение продолжалось до тех пор, пока они наконец не исчезли, растворившись в черном и сером.
Тогда он повернулся и быстро зашагал прочь, на каждом шагу ударяя голым деревянным концом посоха по изрытой колеями поверхности улицы, стуча по камням и забрызгивая грязью ботинки и отвороты рваных коричневых бриджей.
Здесь играли дети, используя бельевые веревки майтеры как скакалки. Они уже давно улетели на Синюю — грустные, полуголодные девочки с черной челкой, с длинными черными косичками, заплетенными обрезками яркой пряжи. На Синюю, а некоторые на Зеленую; эти, последние, по большей части мертвы.
Эта почерневшая от огня стена из коркамня, эти пустые, зияющие окна когда-то принадлежали киновии. Пока виток спал, майтера опускалась на колени, но не для того, чтобы помолиться, а чтобы отскрести эту черную каменную ступеньку от пепла, неотличимого от грязи. Майтера Мята одевалась и раздевалась там, в темной комнате за запертой дверью и опущенными шторами, чинила изношенное белье и накрывала свою девственную постель старой клеенкой, зная, что даже самый слабый дождик напоит новой водой обвисшее брюхо потолка ее комнаты.
Этот потолок больше не провисает; протекающей крыши, на которую майтера забралась, чтобы посмотреть на воздушный корабль Тривигаунта, больше нет, а широкая темная дверь из крепкого дуба, которую майтера Роза запирала каждую ночь перед тем, как гасла последняя нить солнца, исчезла давным-давно — то ли ее пустили на дрова, то ли она сгорела в огне, охватившем четверть, когда началась война с Тривигаунтом. Теперь любой мог войти в киновию, и никто этого не хотел.
Каменная стена, отделявшая сад от улицы, почти не пострадала, хотя калитка и ржавый замок исчезли. Внутри сорняки, ежевика и — да — одинокая виноградная лоза, карабкающаяся по почерневшему пню смоковницы. От их беседки осталось достаточно, чтобы сесть. Он сел, откинулся на спинку и закрыл глаза, а в это время молодая сивилла села напротив него, достала из одного из объемистых карманов своего черного бомбазинового одеяния блокфлейту и начала играть.
Солнечная улица привела его на рынок, а Мантейонная — на Палатин. Здесь был Дворец кальде, его рухнувшая стена была отремонтирована новым раствором и камнями, подогнанными почти вплотную.
— Патера... Патера? — Голос был мягким, но низким — странная неправильность. Он огляделся вокруг, не столько чтобы найти говорившую женщину, сколько чтобы найти авгура, к которому она обращалась.