— Патера... Патера Шелк?
Он отступил назад и осмотрел окна. На одном из верхних этажей показалась тень головы и плеч.
— Мукор? — Он старался говорить не очень громко, но так, чтобы его было слышно в пятидесяти-шестидесяти кубитах над головой.
— Ее здесь нет... Ее здесь нет, патера.
«Это птица, — подумал он. — Птица заставляет ее думать, что я — Шелк». Как только у него возникла мысль, он понял, что Орева нет, что он отослал Орева с Хряком.
— Пожалуйста…
Он не слышал остального, но знал, о чем его просили. Массивные двери были заперты. Он постучал в них тяжелым медным молотком, и каждый удар был таким же громким, как выстрел из карабина.
Из Дворца не донеслось ни звука в ответ, и, наконец, он повернулся и стал устало спускаться по лестнице с балюстрадами на улицу. Высокое окно теперь было пусто, и низкий мягкий голос (женский, но не женственный) молчал. Он прищурился на неподвижное солнце. Тень уже почти опустилась, рынок скоро закроется. Он сказал — пообещал — Хряку, что присоединится к нему в «Горностае» до вечера, но «Горностай» был всего в двух-трех улицах отсюда.
Он как раз пересекал первую, когда пальцы, тонкие, но твердые и сильные, сомкнулись на его локте. Он обернулся и увидел худенькую, сутулую фигурку размером не больше ребенка, закутанную во что-то вроде мешковины:
— Пожалуйста... Пожалуйста, патера. Пожалуйста, не хочешь ли ты поговорить... Пожалуйста, не хочешь ли ты поговорить со мной?
— Я не авгур. Ты думаешь о ком-то другом.
— Ты забыл... Ты забыл меня. — Последовавший за этим приглушенный звук мог быть или не быть рыданием. — Ты забыл несчастную Оливин... Ты забыл несчастную Оливин, патера?
Что-то было не так в наклоне ее головы и высоких сгорбленных плечах. Жалость почти душила его.
— Нет, — сказал он, — я не забыл тебя, Оливин. — «Это не ложь, — яростно сказал он себе. — Нельзя забыть то, чего не знаешь».
— Ты благословишь... Ты благословишь меня? — В голосе, звучавшем сквозь мешковину, слышалась радость. — Пожертвуешь, как ты делал... Пожертвуешь, как ты делал раньше? Отца больше... Отца больше нет. Он ушел очень, очень давно... Он ушел очень, очень давно, патера. — Она тащила его за собой, обратно ко Дворцу кальде. — Есть... Есть женщина? На севере... На севере, патера.
Очевидно, кто-то, кто мог бы ей помочь. Кто-то, кто мог бы вылечить любую болезнь, поразившую жалкую фигуру перед ним.
— Мудрая женщина, — рискнул он.
— О... О да! О, я надеюсь... О, я надеюсь на это!
Они свернули в боковую улочку. Стена Дворца кальде, изящно украшенная высокими узкими окнами в изысканных каменных рамах, уступила место почти столь же внушительной, лишенной окон стене Сада кальде, стене из огромных камней, грубых и бесформенных, но подогнанных друг к другу, как кусочки головоломки.
Миниатюрная хромающая фигурка тянула его вперед гораздо быстрее, чем он хотел бы идти. Проказа? Для него это было всего лишь слово в Писаниях. Гноящиеся раны или сочащийся из кожи гной — что-то отвратительное. Добрые люди в Писаниях, особенно теодидакты, такие как патера Шелк, были чрезвычайно добры к тем, кто страдал от этой ужасной болезни, которая, как он слышал, была редкой — слышал от авгура, вероятно. От кого-то вроде патеры Прилипала, который учился в схоле.
Внезапно они остановились. Железная дверь, такая низкая, что ему почти пришлось бы ползти через нее, как Хряку, была расположена глубоко между гигантскими камнями; в маленькой темной выемке лежали пустая бутылка и коричневые, обдуваемые ветром листья. Из какой-то столь же темной выемки ее мешковины Оливин извлекла медный ключ, позеленевший от времени; блеснула тусклая вспышка, как от полированной стали. Воткнутый в железную дверь, ключ загремел и завизжал. Глухо стукнул засов, и Оливин прошептала:
— Квадрифонс...
Железная дверь распахнулась.
Пригнувшись, он нырнул в дверной проем, а потом наклонился еще ниже, чтобы пройти под массивными ветвями древнего дуба. За ним виднелась клумба с яркими хризантемами, великолепными в последних лучах заходящего солнца. Где-то играл фонтан.
— Я и не знал, что есть такие двери, — сказал он, и это прозвучало бессмысленно даже для него самого. — Я имею в виду двери, для которых нужно иметь и слово, и ключ. — А потом добавил: — Это священное имя. Настолько священное, что им почти никогда не пользуются. Я удивлен, что ты его знаешь.
Она остановилась и оглянулась на него. Ему показалось, что он уловил блеск толстых очков между грубой тканью, покрывавшей ее голову, и складкой грубой ткани, скрывавшей ее лицо.