Не говоря ни слова, она показала ему щель в панельной обшивке, отделявшей комнату, в которой они стояли, от соседней.
— Чтобы посмотреть, когда я закончу одеваться? Да?
— Оделся ли... Оделся ли ты. И…
— И что? Я обещаю не сердиться на тебя. — Обещать было легко — он знал, что жалость подавит любой гнев, который он мог бы почувствовать.
— И я никогда не видела био... И я никогда не видела био-мужчину. Только... Только отца.
— Который не био. Я так и думал. Ты ведь тоже хэм, Оливин?
Она кивнула.
— Протяни руки, пожалуйста. Я хочу осмотреть их обе здесь, у окна.
— Я взяла наш хлеб... Я взяла наш хлеб наверх? Пока ты... Пока ты мылся?
— И принесла мне чистую одежду. Кроме того, ты избавилась от моей старой, без сомнения. Ты, должно быть, была очень занята.
— Ты слишком долго... Ты слишком долго мылся.
— Может быть, и так. — Он выглянул в окно, пытаясь определить расстояние между заходящим солнцем и горизонтом, но потом вспомнил, что Длинное солнце никогда не заходит. Каким глубоко неестественным казалось движущееся солнце, когда они достигли Синей!
— Я постираю вещи для... Я постираю вещи для тебя?
— Спасибо. А теперь протяни руки, как я просил. Я больше не буду просить.
Одна рука представляла собой собрание блоков и стержней, другая — явно живую плоть.
— Раз уж ты шпионила за мной, пока я одевался, Оливин, — сказал он, — то не будет неуместным попросить тебя раздеться, не так ли?
Она съежилась.
— Это было бы справедливо, и, возможно, это было бы даже в высшей степени справедливым наказанием за то, что ты сделала, но я не стану этого требовать. Я только прошу тебя снять ткань, которой ты обернула голову и лицо. Сделай это, пожалуйста. Сейчас.
Она так и сделала, и он какое-то время обнимал ее, чувствуя глубокие рыдания и поглаживая гладкий металлический череп.
Когда прошло минут десять или больше, он сказал:
— Ты похожа на свою мать. Разве Кремень — твой отец — не говорил тебе об этом? Конечно, говорил.
— Иногда…
Он сел на кровать:
— Неужели ты воображаешь себя такой уродиной, Оливин? Уверяю тебя, ты вовсе не уродина. Твоя мать — мой старый и близкий друг. Никто из тех, кто так похож на нее, как ты, не может показаться мне уродливым.
— Я двигаюсь... Я двигаюсь неправильно.
Он неохотно кивнул.
— Я не могу делать то, что делает... Я не могу делать то, что делает женщина. Она... Она ушла.
— Она была захвачена труперами Тривигаунта, Оливин, как и я сам. Вернувшись сюда, она отправилась на Синюю, потому что это был ее долг, потому что она была обязана служить Великому Пасу. Ты меня понимаешь?
Блестящая металлическая голова медленно повернулась из стороны в сторону.
— Я пытаюсь вспомнить, какой ты была, когда мы уезжали. Однако ты была еще очень мала, и, боюсь, я уделял тебе не так много внимания, как следовало бы.
— У меня еще не было... У меня еще не было имени. Я не могла говорить... Я не могла говорить, патера.
Да и сейчас она не может хорошо говорить, подумал он. Кремень был вынужден самостоятельно сконструировать ее голосовой аппарат, и результат оставлял желать лучшего.
— Патера…
Он кивнул:
— Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой наверх, принес жертву и благословил тебя, как это мог бы сделать Шелк.
Она кивнула.
— Для этого ты одела меня в эту одежду — одежду, которую я не должен был соглашаться надеть, так как не имею на нее права — и волнуешься, пока мы разговариваем. — Он попытался припомнить, видел ли он когда-нибудь раньше, как волнуются хэмы, и решил, что нет. — Но, Оливин, ты не отвлечешь меня от цели. Я пойду в комнату, о которой упоминал ранее, и ты не пойдешь со мной. Если дверь не заперта, я намерен остаться там на некоторое время. У тебя есть какое-нибудь срочное дело?
Она промолчала, и он не был уверен, что она поняла его. Он добавил:
— Еще одно место, куда ты должна пойти? Что-то еще, что ты должна сделать?
Она покачала головой.
— Тогда ты можешь подождать, и тебе придется. Я... я постараюсь не задерживаться слишком долго.
Она не ответила.
— Когда я выйду, я принесу жертву для тебя и дам тебе свое благословение, в точности как ты пожелаешь. Затем я хотел бы рассказать тебе о поручениях, которые привели меня сюда, и заручиться твоей помощью, если ты сможешь мне помочь. — Не в силах больше выносить ее молчаливый взгляд, он отвернулся. — Я поднимусь на твой этаж и поищу тебя, обещаю.
Ночь ждала за узким окном, когда он встал, отряхнул колени своих новых черных бриджей и в последний раз оглядел комнату. Задув свечу, он открыл дверь и снова вышел в коридор. Вначале он показался пустым, но как только он закрыл за собой дверь, от тени другого дверного проема отделился кусочек серовато-коричневой тьмы и захромал к нему.